"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Зола у моего окна — ваша.

Он не стал спрашивать, какая зола. Дожевал, стряхнул с ладони последнюю крошку — в рот, ничего не уронив, — и посмотрел на неё. Глаза у него были спокойные, усталые и никуда не торопились.

— У вас хороший привратник, — сказал он.

И всё. По этой части разговор был, видимо, окончен: не отпёрся, не сознался, оставил ей то, что она и так знала, и ни крошкой больше. Торговаться он умел. Это она оценила — с уважением и без всякого удовольствия.

Он поднялся, задвинул табурет — без звука, привычным движением человека, который всюду прибирает за собой след, — и взял кружку, чтобы отнести к лохани.

— Скоро встретимся, — сказал он. — Тогда и поговорим. Не здесь: здесь стены слишком любопытные.

К двери ему было идти мимо неё. Он и прошёл — близко, в полушаге, не убыстрив и не замедлив шага. Айра заставила себя не отодвинуться и не проводить его глазами.

Он вышел в дверь. В обычную дверь, по-человечески, аккуратно прикрыв её за собой, — и от этой обычности было хуже, чем от любого простенка. Из дверей выходят люди, которые есть.

Огонёк посветил ему вслед, потускнел до своего сторожевого вполнакала и задремал.

Айра доела хлеб стоя. На дальнем конце стола, там, где лежала его ладонь, остался тонкий серый след — уже знакомый, того самого слепого цвета.

Окно. Комната Дайна. Кухня. Гость ходил по академии, как по своему дому, и не оставлял после себя ничего, кроме золы, — а мир держал ему свет и не помнил его в лицо.

Лист она увидела от поворота — светлый прямоугольник на тёмных досках, подсунут под дверь на треть — как раз настолько, чтобы не заметить его было нельзя.

Когда она уходила на кухню, его не было. Это она знала твёрдо: свой порог она читала в любой темноте.

Казённая бумага, писарская рука, ни печати, ни сургуча. Три строки:

«Адептке Сол. Завтра, после занятий, гостевой кабинет во втором ярусе. Беседа. Н. Валь-Т.»

И ниже, отдельно, той же рукой, но помельче — как приписывают то, чего нет в форме:

«Вне процедур.»

Айра постояла над листом. Положили ночью, пока её не было. То есть знали, что её нет. То есть знали, когда её нет, — а такое знание само по себе стоило дороже всей записки.

Прежде её искали, только если она что-нибудь брала.

Теперь искали просто так. Здесь — считая её вечера, чтобы подгадать, когда комната пустая. А там, в городе, у стойки, — спрашивая имя, которого нет ни в одной бумаге на свете.

Расту, значит.

Глава 12. Вне процедур

Историю в то утро читали всей аудитории, и лектор Эйн был в ударе: голос его лился тёплым молоком, даты растворялись в нём без остатка, и уже к четверти часа красная секция улеглась на скамьи безо всякого стеснения, а серая спала по-своему, по-архивски — сидя, с прямыми спинами.

Тень не спала. Тень не спит при чужих — этому пятёрку не учили, это у каждого из пятерых было своё, принесённое.

Кейра сидела двумя местами дальше — прямая, руки на скамье, взгляд на кафедре. Слушала, как слушают у Тени: ничего не записывая, всё оставляя при себе. И не путал её больше никто. Стало не с кем.

За эту неделю Айра трижды собиралась к ней подойти. В последний раз даже дошла до поворота к спальням Тени — и повернула обратно, будто вспомнила о срочном деле.

Сказать было нечего. То есть было: следы, что двоятся на поворотах, зола, которой не помнят, девятнадцать отчислений, которые никто не называет вслух. Половина правды. А половину правды не кладут человеку на стол — с половиной он начинает копать сам, а почём тут выходит копать, Айра знала лучше многих.

Соберу целое — принесу. Ей первой. А пока пусть думает, что несчастный случай. С несчастным случаем хотя бы можно спать.

Очередная глупая выдумка, в которую она старательно заставляла себя верить.

Ей просто было страшно заговаривать с ней. Что ты можешь сказать человеку, который потерял половину себя?

Ничего. А ничего не говорить нельзя. Вот и приходится врать. Всем. Себе в первую очередь.

Мысль она убрала привычным движением — как убирают с глаз недоеденное: не выбрасывая. Вернулась слухом к лекции. Эйн всё лил своё тёплое молоко, и слушать его было как сидеть зимой у чужой натопленной печки.

Айра поймала себя на третьем клевке.

Не на первом — на третьем: подбородок уже дважды срывался с ладони, и оба раза она ставила его обратно, не заметив. Она не спала при чужих никогда. Три года улицы, ночлежки, где стены слушают, чердак над красильней — она умела спать вполуха и в четверть глаза, и глаза у неё не закрывались сами даже в самые худые ночи.

Сейчас они закрывались сами.

— Ты клевала, — шёпотом сообщил Юст, не поворачивая головы. — Четыре раза.

— Я считала потолочные балки.

— С закрытыми глазами?

— На слух.

Юст поглядел на неё с уважением. Записей он, как вся Тень, не вёл — но по лицу было понятно: балки он запомнил и ещё припомнит.

Про что читал Эйн, она к середине часа уже не взялась бы пересказать. Что-то про Северный уложенный ряд — договор четырёхсотлетней давности, который восемь родов подписывали одиннадцать лет, потому что каждую зиму кто-нибудь умирал, не доехав, а один раз кто-то случайно высморкался в уже подготовленный документ. Перед самыми скучными местами Эйн оживлялся и обещал: «А вот это, господа, любопытно». Аудитория верила ему на слово. Проверять ни у кого не было сил.

Айра честно попробовала слушать. Восемь родов. Одиннадцать лет. Печати возили санями через перевалы, туда и обратно, зимними трактами... Сани в полудрёме поскрипывали в точности как несмазанный шпингалет, печати оборачивались замками, замки были казённые, знакомого нрава, такие сдаются, едва попросишь...

Подбородок сорвался с ладони.

— Пять, — одними губами сказал Юст и загнул палец.

— Балки кончились.

Ночи. Две ночи подряд по чужим замкам — вот и вся загадка. Ничего. В Харентоле должно быть тихо. Отосплюсь.

После истории Тай