"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра сидела и смотрела, как её подруга работает в двух ладонях от огромного кота.

— Готово. — Тай отступила и оглядела результат с гордостью мастера. — Теперь ты выглядишь как человек, у которого есть одна форма, но зато чистая.

— Это лучшее, что мне говорили за неделю.

— Я знаю. Я старалась.

От ладоней на плечах остался тёплый след, как от утюга, только живой. С этим теплом Айра и поднялась к семи на второй ярус Корпуса.

Внесли в список, значит. Осталось выяснить, в какой именно.

Глава 10. Приём

Малая зала оказалась длинной комнатой в свечах. Окна в две стороны: с восточной, в мелких переплётах, лежал двор — синий, вечерний, со шляпками снега на столбах, — а с западной начиналось озеро — чернота, аккуратно обрезанная подоконником. На эту сторону Айра старалась не смотреть: эта вода ей не понравилась с первого раза, а чем именно — она так и не выяснила.

Стульев в зале не было. Приём стоячий: гости, которым не на что сесть, устают вовремя и расходятся сами. Придумал это кто-то настолько гениальный, что наверняка опередил своё время.

— Сто шестнадцать, — сказали ей в спину.

Верен обнаружился у чайного стола — привалившийся к стене, со стаканом в обеих руках, каким держатся не за питьё, а за поручень.

— Свечей, — пояснил он. — Я считал, пока вносили. Сто шестнадцать, и ни одной в шандале, все в плошках. На случай, если кто-нибудь всё-таки загорится.

— Ты меряешь Совет в свечах?

— Я меряю всё, до чего дотянусь. — Он подумал и прибавил честно: — Иначе мне тут нечем заняться. Я на приёмах стою у стены и считаю. Меня за это ни разу никто не поблагодарил, а между тем я один в этой зале знаю, сколько чего внесли. И сколько вынесут обратно.

— Не хвастайся. Тут полкомнаты считает лучше тебя. Просто они считают чужое.

Сидячее место на всю залу отыскалось одно-единственное — широкий подоконник восточного окна, и его, целиком, занимала Дисциплина. Кошку ректора не смущали ни Совет, ни столица: из всех собравшихся приглашение, похоже, было только у неё.

К подоконнику примерился пожилой преподаватель — ему нужно было всего лишь пристроить стакан.

— Я на минуту, — объяснил он кошке.

Дисциплина приоткрыла один глаз. Стакан вернулся в руку сам — без единого слова с её стороны и с одним извинением с его. Остаток вечера преподаватель держался от восточного окна на том расстоянии, какое держат от собак с устоявшейся репутацией.

— Первый, — отметил Верен с удовлетворением человека, у которого пошла статистика.

Вдоль окон стояли три высоких стола: горячее вино, чай, и на серебре — та самая выпечка, мелкая, уложенная горками. Пахло воском, вином и корицей — чужой, казённой, не той, что у Тай, — и над всем этим стоял гул зала, где каждый говорит негромко и все вместе получаются громко.

А за восточными стёклами, со стороны двора, копились огоньки. В залу их не позвали — обошлись свечами, — и артель висела снаружи, у самых стёкол, полным составом: смотрела, как горят чужие.

Семь часов настали где-то по дороге между галереей и первым поклоном. Пункт сорок третий сегодня, выходит, исполнялся всем залом сразу.

Народу набралось — не протолкнуться, и Айра, по привычке, которой не выбирала, пересчитала. По головам, как учила улица: полсотни и ещё девять. Свиту куратора она отдельно свела в столбик — шестеро и писарь, все на месте, — и мысленно доложила Ним: приехало сколько объявлено, никто не размножился.

— ...столица совершенно спокойна, — говорили слева, у чайного стола.

Говорил магистр Ольдер — худой, сутулый, с вечно склонённой набок головой: так удобнее читать через чужое плечо то, что тебе не полагается. Вокруг стояли трое преподавателей и слушали так, как слушают сводку о погоде в чужом краю.

— Совет удовлетворён: несчастный случай. Дело закрыто, бумаги подшиты. — Ольдер поднял ладонь, предупреждая вопрос, которого никто не задавал: — Разумеется, присутствие куратора — обычная попечительная мера. Никак не связанная. Куратор ехал не за этим.

— А правда, что тело увозили ночью? — спросил кто-то из младших.

— Тело передали семье, — ответил Ольдер тем же голосом, каким говорил про спокойную столицу. — Ночью — чтобы не тревожить адептов. Мы ведь думаем об адептах.

Спокойный Совет, значит, прислал в академию второго куратора с осени — теперь с писарем и возом осенних бумаг. Насчёт Дайна она даже верила: насчёт Дайна там, наверху, действительно всё решили — несчастный случай, подшито, забыто. Только вот спокойное ведомство не ездит в тихое место дважды за полгода. Выходит, тихим это место не считает никто, кроме самой академии, — и заварено здесь что-то такое, в чём один мёртвый адепт — не начало и не конец.

А самое неприятное тут было — время. Лист о приезде куратора висел на доске ещё утром того дня, в конце которого Дайн лёг у западной стены. Значит, снаряжали его и того раньше — а про мёртвого в столице знать не могли. Ехали, получается, не по тому, что случилось. Ехали по тому, что должно было случиться, — кто-то наверху ждал отсюда беды и угадал день в день. К чужому пожару заранее не выезжают. Разве что везут растопку с собой.

Додумать мысль ей не дали.

Нтар вышел из-под нижнего края скатерти — не крадучись, а деловито, как выходят из дому по делу, — прошёлся вдоль стола, примерился к серебру, выбрал ложку по себе и понёс её к стене, держа обеими лапками наперевес, как несут древко.

Его видели все. В этом и была вся соль.

Академия проводила его тем взглядом, каким провожают чужую собаку, идущую по своим надобностям: заметили, отметили, вернулись к разговору. Один из старших даже посторонился, пропуская.

А один из свитских — молодой, с горячим вином, которое он так и не донёс до рта, — обернулся к соседу. Сосед смотрел в другую сторону. Он обернулся к третьему. Третий как