"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Она пошла.

Слышишь, напарник? — Знак лежал на груди лёгкий, смирный, комнатной температуры. — Сорок шагов. Оба прикидываемся мёртвыми. Ты умеешь, я видела.

Семь секунд были её потолком — семь секунд, выученных до дна и оплаченных вперёд, в которые она умела сложить себя так, чтобы её не видели в упор. Сорок — это не семь. И прятаться с головой, как в лазу, тут было нельзя: исчезни она посреди горла, у шести десятков на глазах, — можно сразу сдаваться. Спрятать надо было не себя — только то, что звенит. Сорок нельзя продержать на зубах и злости. Сорок можно только пройти — шагом, как проходят мимо стражи с чужим кошельком за пазухой: не быстрее и не медленнее, со скучной спиной, со скучным лицом, каждый шаг — секунда, и ни одна из них не твоя.

Она сложила себя внутрь. Так складывают нитку, чтобы продеть в игольное ушко: не отрезать, не спрятать — сложить в остриё, в одну точку, тоньше которой нет.

Точка. Точка — это я.

Первая стойка проплыла мимо. Синие жилы дышали лениво, мимо неё — сквозь неё, — и она шла в этом сонном дыхании, как ходят в толпе: никакая. Шаг. Шаг. Пятый. Восьмой. Дерево слушало — и слышало ничего: ни звона, ни тепла, ни поживы. Идёт по горлу серое, скучное, пустое место, смотреть не на что, госпожа машина, проходите и вы.

На пятнадцатом шаге в затылке набух горячий обруч, и на верхней губе она почувствовала тёплую каплю — кровь.

Так, вот это плохо.

Она подняла руку — не быстро, не медленно, движением человека, которому чешется нос, — и вытерла её рукавом. Шаг не сбился. Точка держалась. Двадцатый шаг, двадцать второй. Обруч в затылке наливался и давил на глаза изнутри, и где-то на краю слуха конторское перо Ольдера запнулось — на полбуквы, на четверть такта — и заскрипело дальше.

Тридцатый. Дерево вокруг дышало всё так же сонно — но теперь она слышала в этом дыхании вопрос: стойки тянулись к ней, как тянутся к пустой ладони, в которой только что было угощение. Ничего, отвечала она каждым шагом. Показалось. Здесь пусто. Здесь всегда было пусто.

Тридцать восьмой. Сороковой.

Всё.

Дейрус стоял в двух шагах за последней стойкой и улыбался. Улыбка у него была выходная, парадная — и чем ближе Айра подходила, тем шире она делалась: на тридцать девятом шаге тёплая, на сороковом — сердечная, а тут, вблизи, уже почти родственная. Обратная арифметика работала без сбоев. Пахло от него ладаном — сладко и чисто, как в комнате, где уже прибрали. Большой палец оглаживал кольцо — медленно, по кругу, камнем к ладони.

— Адептка Сол, — сказал он ласково. — Поздравляю. Чисто.

Голова гудела, в носу было тепло и солоно, и по всем правилам её жизни здесь полагалось пресно кивнуть и уйти скучным шагом. Она пресно кивнула.

— Кровь, — заметил Дейрус с тёплым участием. — Вам нужно посетить лекаря?

— Ничего страшного. С мороза.

Большой палец огладил кольцо — медленно, по кругу.

— Ступайте. — И уже в спину, любезно: — Любопытно: шестьдесят до вас стояли на том же дворе.

Она не обернулась. Шла, как учили: ничья, никуда не спешащая.

Ха! Съел?! Получил?! Лис ты подколодный!

В дверях она позволила себе достать из рукава платок Тай и прижать к носу. Платок пах корицей.

Навстречу, со стороны академии, шёл ректор — с бумагами под мышкой, по своим делам, не глядя. Поравнявшись, он не остановился. Только шаг его сделался на два счёта медленнее, взгляд, короткий и точный, тронул платок у её лица — и ушёл обратно в зал. Подбородок опустился на волос.

Если не знать — не заметишь. Она знала.

В мастерской вечером было тепло, тесно и шумно — насколько может шуметь заговор из четырёх человек, каждый из которых поклялся говорить вполголоса.

— Я видел! Я всё видел! — Верен размахивал очками, что при его характере равнялось пляске на столе. — Я после своего прохода остался у стола — сдавал перо-переписчик на проверку. Добровольно. Никто не просил. И я стоял в двух шагах, когда у него запнулось перо! У Ольдера! Он писал «показаний нет» шестьдесят раз подряд — ну, пятьдесят пять, если вычесть свистульки, — и на шестьдесят первой записи запнулся!

— И что он написал? — спросил Серак. Руки его выкладывали на верстак ужин — хлеб, сыр, четыре кружки — с точностью, с какой другие раскладывают инструмент.

— Вот. — Верен торжественно развернул лист, исписанный его шестым почерком. — Копия протокола. Не спрашивайте.

— Ты же Архив, — сказала Тай с набитым ртом. — Чего тут спрашивать.

— «В ходе прохождения адептки Сол Р., — прочёл Верен голосом, каким читают приговоры и меню, — зафиксировано кратковременное возмущение детекторной сети. Показаний о сокрытом при досмотре не имеется. Причина возмущения — остаточный фон полигонных контуров после перегрузки учебного артефакта, акт от седьмого дня. Помехой считать. В общий свод не выносить». Подпись. Печать.

Он опустил лист и оглядел штаб поверх очков — сияющий, как начищенный медяк.

— Понимаете? Я месяц жаловался ему на фонящие контуры. Я ныл. Я приносил перо-переписчик. Я был самым занудным адептом в его жизни. И когда его машина увидела... — Верен осёкся, покосился на Айру и выбрал слово, — ...помеху, у него уже лежало готовое объяснение. Моё объяснение. Он написал его сам, своей рукой, потому что верит своим бумагам больше, чем своим глазам. Бумаги не врут поодиночке!

— Отличная работа, — признала Айра.

Тай разлила кипяток по кружкам, и запахло травами — теми самыми, из мешочка от горла. На минуту в мастерской стало почти как в мире, где нет ни кураторов, ни системы, ни третьего подвального яруса.

— Значит, пронесло. — Тай загнула палец. — Все прошли, никого не съели, у Ним теперь есть чем гордиться до старости. Праздновать будем?

— Нет, — сказала Айра.

Сказалось само — тем голосом, от которого у Тай опустились плечи, а Серак