"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
Айра встала в свою змейку и принялась за то единственное, что умела делать в очередях: смотреть.
Замок как замок. Большой, дорогой, казённый — но замок: у всякого замка есть язычок, пружина и ход, и у этого они тоже были. Стойки не светились и не гудели — они слушали. Она видела это по мелочи, по той мелочи, по которой отличают спящего от притворяющегося: синие жилы в дереве дышали. Чуть ярче — когда мимо шёл человек. Чуть ленивее — в паузах. Сорок шагов, восемь стоек по левую руку, восемь по правую, и каждая вслушивалась в идущего, как скупщик в монету: не звенит ли внутри что-нибудь лишнее.
За длинным столом сбоку, со стороны академии, сидел магистр Ольдер — связка ключей на поясе, счётные листы перед ним, перо в руке. Перо работало не переставая, мерным конторским ходом: явился, прошёл, показаний нет. Дальше, у стены, стоял ректор — в мантии, застёгнутый на всё, что только можно застегнуть, дневной, будничный, никакого отношения не имеющий к босому человеку с чернильным пятном. Он смотрел на проход, как смотрят на расписание, которое сами составили.
А у выхода из горла, лицом к идущим, стоял Дейрус.
Он не садился. Пять часов подряд — она потом сосчитала — он простоял у последней стойки, мягкий, свежий, доброжелательный, и встречал каждого выходящего одинаковым наклоном головы. Большой палец его правой руки оглаживал кольцо на указательном — медленно, по кругу, камнем к ладони, — и от этого простого жеста у Айры уже на первых минутах ожидания засвербело между лопаток. Так, ласково и не спеша, оглаживают не украшение. Так проверяют давно припрятанную колбочку с ядом.
Первый десяток прошёл скучно, и скука эта была лучшим, что случалось с первым курсом за неделю. Люди входили в горло бледные, шли деревянными ногами, выходили живые — и по залу от этого расходилось тепло почти вещественное. Стойки дремали. Ольдер писал.
На втором десятке машина показала, что не спит. У долговязого паренька из Клинка на середине горла две ближние стойки вдруг занялись: синие жилы вспыхнули, и по залу прошёл звук, какого Айра раньше не слышала, — низкий, недовольный, нутряной, будто большому зверю наступили на лапу. Паренёк встал столбом. Ольдер поднял палец. К парню подошли, попросили вывернуть карман — и извлекли свистульку. Обычную ярмарочную свистульку с турнира, у которой внутри, как выяснилось, жило крошечное потешное плетение «на удачу».
— Изъято до окончания проверки, — сказал Ольдер и записал. Потом посмотрел на очередь поверх листов: — У кого при себе купленное на ярмарке — предъявить сейчас. Предъявленное вернут. Найденное — нет.
К столу потянулись. За минуту на счётных листах выросла горка: три свистульки, гребешок, шнурок с бусиной и одна ложка, которую владелец, судя по лицу, предъявлять не собирался и сам не понимал, как она у него оказалась. И непонятно откуда взявшийся в этой куче сапог. Левый. Айра смотрела на горку с профессиональной печалью. Ярмарка уехала, а работать люди так и не научились: прятать надо было либо лучше, либо никак.
Ним прошла своё горло, как проходят коронацию. Медленно, прямо, с достоинством, неся перед собой полную, безукоризненную, выстраданную пустоту, — и стойки на неё даже не моргнули, о чём она, судя по развороту плеч на выходе, будет рассказывать внукам. Дейрус встретил её дежурным полукивком. Ним ответила своим — на палец ниже и вдвое величавее.
У дальней стены, по пояс в кладке, нёс службу призрак голого старика — инспектировал. Проходящих он оценивал вполголоса, никого не спрашивая: этому — «суетливо», тому — «в моё время шли твёрже». Ним он проводил одобрительным гулом: понимает, мол, человек торжественность. Его, разумеется, никто не звал. Он пришёл сам.
Тай прошла быстро и жарко. Ей было скучно идти медленно, и с середины горла она просто пошла, как ходит всегда, — и синие жилы вдоль её пути поплыли, стойки задышали чаще, теплее, сбивчивее, как задышал бы всякий, мимо кого прошла печка. Ольдер, не поднимая головы, сделал пометку и пробормотал себе под нос: «Демоническая линия. Тепловой фон. Норма» — у него, похоже, на всякую странность мира была заведена графа.
С Кессельроде вышло иначе.
Он вошёл в горло, как входил всюду, — один, глядя поверх голов, с лицом, на котором скука была вырезана ещё при рождении, — и стойки начали глохнуть. Не вспыхивать: гаснуть. Синие жилы бледнели на пять шагов вокруг него и снова занимались за его спиной, и он шёл сквозь проход в собственном колодце тишины — прорубь посреди костров, дыра в общем гуле. У очереди дружно закончился разговор. Кессельроде дошёл, отмерил Дейрусу поклон на положенную глубину и проследовал дальше с видом человека, отбывшего скучнейшую из повинностей.
— Старшая кровь. Слепое пятно, — сказал Ольдер в свои листы. — Норма. Отмечено.
Дейрус проводил Кессельроде взглядом — недолгим, вежливым, оценивающим — и вернулся к кольцу. Старшая кровь была ему не в новинку и не в интерес: видимо, то, что он искал, в справочниках не значилось.
Вот и посмотрели, как эта штука работает. На живое — воет. На жар — плывёт. На пустоту — глохнет. Очень познавательно и совершенно бесполезно.
Очередь двигалась. Айра стояла в ней скучная, пресная, образцовая — спина, руки, никуда не спешащее лицо — и делала самую тяжёлую работу этого дня: ждала, как все.
Ректор за пять часов не посмотрел на неё ни разу.
Она проверяла — косо, из-под ресниц, раз в сотню чужих шагов: он стоял у стены, читал лица, кивал Ольдеру, однажды что-то негромко сказал писарю — и ни разу не повёл глазами в её сторону. Это было правильно. По-военному грамотно: единственному человеку в зале, который знал, куда смотреть, смотреть было нельзя.
Обидно было до смешного, и она запретила себе и это.
Пятьдесят девятая — девушка из Архива — прошла горло на негнущихся ногах, а на выходе улыбнулась Дейрусу так отчаянно, что тот ответил с запасом. Шестидесятый — Тевр — шёл, старательно не глядя на стойки, отчего на стойки смотрел весь зал.
Между шестидесятым и ней самой поместился один долгий вдох.
— Сол Ренн, — отметил Ольдер, найдя её строку, и перо двинулось дальше.
Сорок шагов лежали перед