"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Тевр сел. Свечу он держал перед собой обеими руками, как держат казённое имущество.

— Я всю ночь читал устав. — Тевр глядел не на неё, а в пламя свечи. — Про слежку за своими там нет ничего. Вообще ничего. Ни разрешения, ни запрета. Я сначала думал — плохо ищу. Потом понял: там про это молчат. Понимаешь? Про воровство есть. Про дуэли есть. Про то, что нельзя вносить огонь в закрытый фонд, есть. А про это — молчат.

— И что?

— А то, что раз устав молчит, — Тевр поднял на неё глаза, — значит, каждый решает сам. Я так не могу. Я решил, что будет честно, если ты знаешь. Задание я выполню — это задание. Я буду ходить за тобой и записывать. Но теперь ты знаешь. Так правильно.

В комнате стало тихо. Кот на кровати урчал как раз настолько, чтобы тишина не зазнавалась.

Айра смотрела на своего соседа — на надорванный шнурок его левого башмака, на свечу в обеих руках, на честное веснушчатое лицо, с которого только что сняли гору, — и внутри у неё происходило что-то непривычное и невыгодное.

Она знала про него с полудня. Она весь день водила его за собой, как водят бычка на верёвке, и час в канцелярии был местью, и вся её наука, весь хват, вся выучка стояли за то, чтобы промолчать и сейчас: знающий больше — богаче, так учит рынок. Тевр только что отдал ей своё преимущество даром, по доброй воле, из-за какого-то пункта, которого даже нет в уставе. Дураком он от этого не стал. Он стал — она поискала слово и нашла только чужое, здешнее, — он стал правильным.

По-соседски полагалось отдать честность за честность.

— Спасибо, — сказала Айра.

По-соседски у неё в запасе не было.

Тевр кивнул, поднялся, дошёл до двери. У порога обернулся:

— Завтра ты после плетений куда? Мне для записей. Чтобы не бегать.

— Ты спрашиваешь у меня мой день? Для слежки за мной?

— Так честнее, — рассудил Тевр. — И быстрее.

— В канцелярию. Потом в приёмную. С семи до восьми — там каждый день, можешь записать сразу на неделю.

— Спасибо, — серьёзно ответил Тевр. — Ты хороший объект.

Дверь за ним закрылась. Айра постояла посреди комнаты, потом села на свою треть кровати и стала стягивать сапоги.

— Ты это слышал, — она стянула второй сапог. — «Хороший объект». Меня три года не могла поймать вся стража нижнего города. А этот записал меня в хорошие объекты — и, что хуже всего, не соврал ни в одном слове.

Кот зевнул.

— И ведь что обидно: задание он теперь выполнит лучше всех. Виерна спросит день — у него будет день, по часам, без единой ошибки, и я же сама ему его надиктую. Устав молчит, декан получит бумагу, все довольны. Есть в этом какое-то жульничество, но я его пока не нашла. Наверное, потому и не нашла, что жульничество честное. Такого мне ещё не показывали.

Она погасила свечу и легла. Кот, помедлив, переступил и привалился к её спине — тёплый, тяжкий, неотменимый, как долг.

Оставалось её собственное задание. Тень она нашла — тень постучала в дверь и назвалась. Доказательство лежало готовое: признание, после которого не спорят. Принести его Виерне — и в том невидимом счету, где против её имени уже значилось «похвально», прибавилось бы ещё одно хорошее слово.

Одна беда: платить за это слово пришлось бы Тевром. Его признанием, его уставом, его «так правильно» — выложить всё это на стол в подвале, руной вверх, как чужую метку.

Не сдавай своих. Первое правило.

Он мне не свой. Он сосед. Это разное.

Кот повернул уши в её сторону и приоткрыл глаза.

— Не смотри на меня, — попросила Айра в темноту. — Я считаю. Я всегда считаю, я так устроена. Цену вопроса я знаю. Я не знаю, в какой монете.

Кот молчал. За стеной, через две двери, человек, который всю ночь искал в уставе разрешение быть честным и, не найдя, разрешил себе сам, спал, надо думать, спокойно.

Счёт не сходился до самого сна. Она уснула, так его и не сведя, — и спала хорошо.

Глава 12. Ничей

Проснулась Айра от того, что не смогла вдохнуть.

Не вся. Левая половина дышала как умела, а правую придавило чем-то тёплым, тяжёлым и до крайности спокойным. За три года улицы её будили холод, дождь, чужие шаги, стража и один раз козёл. Никто из них столько не весил.

Кот лежал поперёк неё. Не рядом, не в ногах — поперёк, как кладут бревно через ручей, чтобы удобнее было ходить. Голова его покоилась у неё на плече, и в утренних сумерках морда имела выражение человека, который всю ночь честно трудился и заслужил отдых.

— Слезь, — сипло велела Айра.

Кот дышал. Мерно, основательно, всей тушей — её при этом покачивало, как лодку у причала.

— Слезь. Ты меня раздавишь. Меня найдут утром, плоскую, и решат, что это нтары.

Ухо — драное — не шевельнулось даже из вежливости. Айра упёрлась свободной рукой, надавила. Кот заурчал: ему понравилось. Тогда она пошла старым путём всех придавленных: не поднимать груз, а выползать из-под него. Вытянула правую руку — рука отозвалась иголками до самого плеча, — упёрлась пяткой, выдохнула весь воздух, какой был, и потянула себя к краю кровати, по вершку, как вытягивают из-под спящего хозяина кошель.

Кот открыл глаза — оба сразу — и с высоты собственной туши посмотрел, как она барахтается. В круглых латунных глазах не было ни раскаяния, ни намерения подвинуться. В них было спокойное любопытство зрителя, у которого хорошее место.

— Доброе утро, — выдавила Айра сквозь зубы, выпростав наконец обе ноги. — Не благодари. Кровать твоя.

И тут Кот открыл рот.

Она видела это впервые — до сих пор рот у него существовал только для чужого хлеба. Кот набрал воздуха, всей грудью, как перед нырком.

— Моу.

Айра замерла с сапогом в руке.

Это был не мяв. Даже не мяу. Это было тяжёлое, низкое, окончательное «моу» — если бы мяукать умела печь, вышло бы примерно так. Звук прошёл по комнате, задел что-то в оконном стекле и осел у неё