"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Это возмутительно, — объявила Тай за обедом, с набитым ртом и горящими глазами. — На вас ставят! На близнецов один к четырём! На Юста вообще один к десяти, на него ставить отказываются, говорят — исход известен...

— А на меня?

— На тебя один к шести. — Тай прожевала. — Я поставила.

— На что именно?

— Не скажу. Сглазишь. — Она подвинула к себе вторую миску и вдруг помрачнела, что при её лице означало лёгкую тень на солнце. — Слушай, а почему за мной никто не следит?

— Ты не в Тени.

— Ну и что! Я, может, тоже интересная! За мной, между прочим, есть что записывать! — Тай оскорблённо загремела ложкой. — Вот возьму и подам второе прошение. В целях поощрения воинских добродетелей пусть кто-нибудь за мной ходит.

Живут же люди, — подумала Айра даже с некоторой завистью. — Всю жизнь бы так: главная беда — что твоих подвигов никто не записывает.

Тевра она вычислила ещё к полудню, и слово «вычислила» было здесь незаслуженно щедрым.

Тевр следил за ней так, как следят люди, для которых честность — не выбор, а устройство организма. Он стоял за колонной — целиком, вместе с тенью, но с таким напряжённым лицом человека-за-колонной, что мимо него нельзя было пройти, не подав милостыню. Он сидел в дальнем углу канцелярии, держа перед собой устав вверх ногами. Он шёл за ней по двору на выверенном расстоянии — видимо, вычитанном где-то, — и расстояние это он держал так старательно, что двое старших обернулись посмотреть, что это он там отмеряет.

За ним, на подходящем отдалении, следовали зрители. Немного, трое-четверо, но следовали: представление того стоило.

Бедный ты, бедный, — думала Айра, не оборачиваясь. — Тебя же самого сейчас пасёт полшколы. Лучший счёт — ноль, а за тобой уже ходят, как за бродячим театром.

Мстить хвосту она решила самым простым способом: скукой. После обеда она отправилась в канцелярию и час выбирала бумагу для прошения Тай — медленно, вдумчиво, задавая канцеляристу вопросы о плотности и сортах. Хвост, по её расчётам, должен был взвыть от тоски ещё на четверти часа.

Расчёт не сошёлся. Обернувшись у выхода, она увидела, что Тевр стоит у стеллажа с образцами форм и читает их — уже не для виду, а взаправду, с тихим удовольствием человека, дорвавшегося до хорошего. Скука не брала его вовсе. Она привела его туда, где ему было лучше всего на свете.

Ну и кто кого наказал?

По дороге назад ей встретились нтары — все трое, гуськом, деловитой рысцой. Шли они за серым из Архива — сутулым, с сумкой через плечо — и держали дистанцию, безошибочную до зависти: на шаг ближе — заметит, на шаг дальше — потеряют. Первый нёс в лапках щепку — зачем, знал только он. Мода, выходит, дошла и до нтаров, и слежка у этих троих шла, как всё у них, — без объявления и лучше всех.

Айра проводила их взглядом с самым искренним уважением, какое у неё водилось.

Впрочем, слежка наскучила нтарам ещё до вечера, и они вернулись к классике.

Это обнаружилось у ворот, ближе к ужину. Айра услышала издали — не толпу, голос: каменный, гулкий, мерный. Страж читал. Не на весь двор, как в приёмный день, а с чувством, с расстановкой — как читают, когда за триста лет службы наконец нашёлся благодарный слушатель.

Слушатель висел на воротах, зацепившись капюшоном за верхний прут, — давешний серый, смирный, как человек, который уже попробовал дёргаться и передумал. К груди он прижимал спасённую сумку. Уйти он не мог, перебивать не решался — публика, о которой поэт может только мечтать. Под воротами, рядком, сидели три нтара и тоже слушали.

— ...не верь нтару у ворот! — гремел страж, и с него сыпалась каменная пыльца. — Не верь нтару в час невзгод! Нтар божится — и уйдёт, а ты висишь, и кто ты вот?

— Снимите меня! — попросил серый.

— Не раскачивайся, — с укоризной прогудел страж. — Собьёшь ритм.

Толпа собралась уже на готовое. Как сумка оказалась на верхнем пруте, объясняли разом и по-разному, но сходились в одном: закинули нтары, а полез он сам — и с этой стороны к нтарам вопросов не имелось. Юст, разумеется, был уже там — руководил спасением, громко и с душой.

Потом пришёл сторож с лестницей — по его лицу было видно, что неделя выдалась богатая на верхние работы. Серого сняли. Нтары поднялись и ушли гуськом, не дожидаясь развязки: первый нёс перо, второй — палочку сургуча, третий шёл налегке и грозил кулаком всем, кто попадался ему на глаза.

В день Юста легло ещё одно происшествие: «руководил снятием пострадавшего с ворот. Охрип».

А потом был вечер, час в приёмной — тихий, без шипения: Дисциплина со своего подоконника так и смотрела на опустевшие две трети скамьи, — и дорога назад, и коридор жилого крыла, где у её двери, со свечой в руке, стоял Тевр.

Вид у него был решительный и несчастный одновременно — как у человека, который идёт сдаваться властям и очень надеется, что власти дома.

— Слушай, — Тевр переступил с ноги на ногу. — Надо поговорить.

— Например?

— Не тут. — Он оглядел пустой коридор, где не было никого, кроме их теней от свечи, и понизил голос: — Хотя какая разница. Теперь везде «не тут».

Айра отперла дверь.

Тевр вошёл, встал посреди комнаты и некоторое время собирался с духом. Кот с кровати оглядел гостя и не удостоил: свеча у Тевра не дрожала, еды при нём не было. Про Кота Тевр ничего не сказал. Ну и правильно — не до котов ему было.

Наконец он выдохнул и сказал — разом, одним куском:

— Мне выпало следить за тобой.

— Так.

— Записка была в моём ящике. — Голос у него дрогнул. — Ящик был заперт. Я его запираю и проверяю. Каждый вечер, дважды. Ничего не пропало — я сверил всё, до последнего листа. Ничего не пропало. Только прибавилось.

Он посмотрел на неё с таким лицом, что стало ясно: «прибавилось» было худшим словом его жизни. Пропажу его картина мира ещё выдерживала — пропажа была в уставе, от пропажи существовали замки и описи. Против «прибавилось» не было ни формы, ни пункта.