"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
Лучшая академия страны, — с удовольствием подумала Айра. — Достойнейшие из достойных.
Кессельроде она нашла быстро — его было слышно.
— Сол! — Он шёл через двор, не торопясь, и свита шла за ним. — Сол, я знаю, что ты где-то тут! Выходи, закончим быстро — и разойдёмся по своим делам! Ну?
Двор на него оглядывался. Ему это нравилось.
Айра лежала на тёплой черепице, смотрела вниз сквозь зубец парапета и работала — по науке декана, без пера и бумаги. Ходит серединой двора: в узкие проходы не суётся, брезгует. Свита на полшага сзади: значит, один не останется, привык к зрителям. Головой не вертит — ждёт, что добыча выйдет сама: не охотник, наследник охотников. Метка поверх куртки, шнур длинный, узел казённый, не перевязан.
Узел не перевязан. Это она отметила отдельно и бережно, как находят оброненный кошель.
Ты мой птенчик.
— Ну и пожалуйста! — крикнул Кессельроде двору. — После обеда, Сол! Найду сам — будет хуже!
Он ушёл в сторону столовой, и свита ушла за ним.
Айра перевернулась на спину и немного посмотрела в небо. Небо было чистое, высокое, и ей решительно нечего было в нём высматривать, но после здешней недели лежать на крыше было почти как побывать в гостях у прежней жизни.
План складывался сам, и складывался он в столовой. Погоня — это не её: погоню запоминают, а лучший счёт, если верить декану, — ноль. Драка — тем более не её: он выше на голову и тяжелее вдвое, у него крепкая кровь и руки человека, которого с детства учили бить. Зато есть место, где он будет сидеть неподвижно, довольный, среди толпы, — и толпа в обеденный час толкается, гремит и заслоняет всё на свете.
Работать надо там, где громко. Это была даже не заповедь улицы — это была первая колыбельная, которую улица ей спела.
К обеду столовая в день Порога напоминала рынок в день ярмарки, если бы на рынке в тот день ещё и разрешили воровать.
Народ с бронзой на шеях ел, озираясь. Кто-то держал миску левой рукой, а правой — свою метку. Кто-то ел, сидя спиной к стене, — Айра одобрила. Пары переглядывались через зал поверх котлов. У раздачи два красных встали спина к спине и так и двигались вдоль стойки парой, как один зверь о восьми ногах, — эти двое, похоже, заключили перемирие до конца обеда, и Айра одобрила ещё раз.
Кессельроде сидел в середине зала — там, где столы стояли теснее всего. Ел он красиво и не спеша: впереди у него был лёгкий день. Метка лежала поверх куртки, на длинном шнуре, и сползала к краю стола каждый раз, как он наклонялся к миске.
Айра взяла поднос, миску гороховой похлёбки, села за два стола от него, спиной к колонне, и стала есть. Скучно, по глотку, глядя в миску. Есть хотелось всерьёз — и это было кстати: голодный человек, который ест, выглядит убедительнее любого лицедея.
Ждать пришлось меньше, чем она рассчитывала.
У дальней раздачи громыхнуло. Взвыли — в два голоса. Красный и морской не поделили то ли очередь, то ли чьи-то метки: над столами взлетел поднос, следом — брызги чьей-то похлёбки, и полстоловой вскочило посмотреть, а вторая половина вскочила, потому что вскочила первая. Толпа качнулась от раздачи, смялась в проходах, загремела скамьями.
Кессельроде встал тоже — лениво, с ложкой в руке, вытягивая шею поверх голов.
Айра встала вместе со всеми — просто ещё одна серая спина в общем приливе — и толпа сама, услужливо, прижала её к нему. Плечом к его локтю. Щекой почти к его плечу. От него пахло холодом и металлом, как от ножа, и кожу на её ладонях кольнуло знакомым зудом — тем самым, утренним, от которого хотелось оказаться где-нибудь ещё.
Она осталась, где стояла.
Пальцы нашли шнур.
Узел. Простой, вязанный одной левой. Раз — петля ослабла.
Впереди морской орал, что красный ответит за похлёбку. Толпа надавила ещё.
Два — шнур пошёл, послушный, как свой.
Метка легла в ладонь всем весом — тёплая, чужая. Ладонь ушла в рукав.
И тут он начал оборачиваться.
— Ты, — сказал Кессельроде сверху.
Вблизи он был ещё больше, чем со стороны, и глаза его уже сужались — не подозрением, узнаванием. Рука пошла к её вороту, к её метке — лениво, уверенно, как за своим.
Можно было осесть, сжаться, сделаться серой и мятой, одной из многих. Три года она только так и выживала, и это работало всегда.
Айра подняла руку и помахала перед ним его собственной меткой.
— Нет, не я. Удачи на кухне!
Секунду он смотрел на бронзовый кругляш у неё в пальцах. Целую секунду — она успела сосчитать. Ленивая скука сходила с его лица, как сходит позолота с дешёвого кольца, а под ней проступало что-то настоящее, бледное, и смотреть на это вблизи ей уже было некогда.
Она нырнула.
Под его локоть, под чей-то поднос, между двумя спинами, которые тут же сомкнулись за ней, как вода. Сзади рвануло рёвом — без слов, одним чистым бешенством, — и толпа, уже раскачанная дракой, охотно подхватила: заорали все, кто не знал о чём. То есть все.
Дальше она не бежала — бегут по открытому. Она текла: под столом, мимо чьих-то колен, вдоль скамьи, в боковые двери, где кухонные таскали котлы. На ходу прихватила со стойки ломоть хлеба — в тряпицу, за пазуху: у неё ещё резерв вечером. Позади, в самой гуще зала, рёв застрял и бился: шесть десятков человек, вскочивших посмотреть, очень мешают одному человеку, которому очень надо.
В служебном коридоре она перешла на шаг. Кухонный с пустым котлом посторонился, пропуская серую тень со скучным лицом.
Догонит — и что? — думала Айра, сворачивая к прачечной. — Расскажет? Кому? Что пустокровая сняла с него метку в упор и помахала ею перед носом? Такое не рассказывают, милейший. С таким живут.
Самым тихим местом академии в день Первого порога оказалась канцелярия.
Айра поняла это ещё на подходе: коридор первого этажа стоял пустой и прохладный, из-за двери пахло сургучом, и никто, ни один человек во