"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
— Академия наша — лучшая в мире! Тут из вас сделают людей! Ну, из некоторых. Из большинства не сделают, скажу честно, потому что вы, уж простите старика, бездари. Особенно ты. В очках. Да-да, я про тебя говорю. Бездарь и есть! Но это ничего, это нормально: бездарями приходят все, а к середине первого курса — р-раз! — и половины уже нет!
Кучка новичков сбилась плотнее.
— А куда… — пискнул кто-то храбрый, — куда деваются?
— Хороший вопрос! — обрадовалась гора. — Правильный! Домой, думаешь? Ха! Домой отсюда не отсылают, запомни, малёк. Провалившихся у нас вму-ро-вы-ва-ют. В стены! Академия старая, стен много, места всем хватит. Да и призраки лишними не бывают. Какая академия без призраков? Вон там, — ручища махнула на глухую кладку западного крыла, — мой дорогой братец вмурован. Третий кирпич от угла. Мир его костям! Я ему каждое утро киваю.
Кучка остановилась как один человек.
— Шучу! — Гора захохотала так, что с ближнего дерева не взлетела ни одна птица, потому что птиц там отродясь не было. — Шучу я! Это же парадная стена, вы чего? Совсем, что ли? Он во-о-о-н там, рядом с отхожим местом, там ещё стена мхом поросла. Эх, братишка-братишка… Бездарем родился, бездарем и помер.
Айра слушала это с интересом коллекционера. Врал провожатый вдохновенно, размашисто, с деталями — на рынке такого рассказчика поили бы за счёт заведения. Смущало одно: враньё было на публику, а шаг — будто провожатый торговался сам с собой, куда ставить ногу.
Додумать она не успела. Из бокового прохода, придерживая огромную папку под мышкой, вылетел человечек — узкий, серый, взмыленный, с лицом, на котором усталость давно победила все остальные выражения, — и застыл.
— Прошу прощения, — выдохнул он в сторону новичков. — Я должен был встретить вас у ворот, но меня задержали в канцеля… — Взгляд его дополз до горы в буром балахоне. Усталость на лице уступила место чему-то среднему между тоской и яростью. — Какого ррага?! ОПЯТЬ?!
Гора захихикала.
Захихикала она нехорошо: в три голоса сразу, вразнобой, — и рассыпалась. Балахон осел на плиты, из него брызнули трое. Мелкие, серо-бурые, головастые, на тонких лапках — каждый размером с упитанного кота, если кота поставить на задние ноги и научить дурному. Один нахлобучил на макушку шапку провожатого, второй прихватил, кажется, чей-то оброненный платок, третий не прихватил ничего и, судя по обиженному верещанию, считал себя обделённым. Все трое дунули в три разные стороны и сгинули: один в водосток, один под крыльцо, один просто за угол.
Стало тихо.
— Нтары, — с бесконечной усталостью сказал человечек с папкой. — Прошу простить. Завелись года три назад, вывести не можем. Кто-то принёс на башмаках, а нам теперь всем от них мучиться.
Он поправил папку и оглядел кучку новичков, пересчитывая по головам.
— Так. Все целы. Уже неплохо: в прошлом году они увели троих в прачечную, и те два часа ждали там распределения. Меня зовут куратор Отт, я отвечаю за первый курс. Запоминать не обязательно: к концу недели вы будете звать меня «тот, которому вечно что-то от нас надо». За мной. Не отставать.
И он повёл — быстро, наискось, без единого лишнего слова. Точнее, слова были, но все по делу:
— Не отставать. Плиты с гербом не топтать. В левый коридор не смотрим. Если услышите пение — вы его не слышали.
— А что за пе…
— Нет никакого пения! Вопросы?
Вопросов не было.
— Вот и правильно, — сказал куратор Отт с чувством. — Вопросы тоже запрещены, к слову.
Айра шагала в середине кучки и вела два счёта разом. Первый — повороты: два налево, один направо, запомнить. Второй счёт был грустнее. Людей она читала на спор и без спора, по походке брала кошельки и по глазам — сдачу. А сегодня её обвели трое головастиков, стоявших друг у друга на плечах.
Список того, о чём она никогда и никому не расскажет, пополнился вторым пунктом. День шёл к полудню.
В холле Корпуса их построили в очередь к столу, за которым сидел человек в серой мантии — немолодой, со стёртым от долгой службы лицом — и держал руку на кристалле, вправленном в медную подставку. Очередь шла через него, как нитка через игольное ушко: имя по бумагам, уголок к кристаллу, кристалл мигал ленивым белым, как сытый светляк, отметка в листе.
— В зал. Ждать вызова.
— В зал. Ждать вызова.
— В за-а-ал…
На Айре кристалл мигнул тем же сытым белым, что и на всех. Хорошая машинка. Честная. Ей бы такую — скупщиков проверять.
— В зал. Ждать вызова, — сказал человек, не поднимая глаз, и Айра пошла, куда велено, с приятным чувством, что здесь её проверили уже трижды, и все три раза она оказалась не она.
Ха. Дурачьё. А ещё лучшая академия.
Большой зал начинался с дверей — высоченных, дубовых, распахнутых настежь, — и с гула за ними. Гул был неправильный. Айра прикинула на слух, ещё не войдя: народу за дверями — сотня, не меньше. А слышалась эта сотня, как десяток человек за стеной.
Внутри выяснилось почему. Зал глотал звук. Колонны в два обхвата уходили вверх, к потолку, которого не было видно — там, наверху, свет голубоватых ламп просто сдавался, — и вся эта каменная глотка жрала шум толпы, не давясь. Людей вдоль стен стояло сотни полторы, не больше, — а зал был велик на добрую тысячу, и оттого люди в нём терялись, как горсть монет в чужом кошеле. Говорили в полный голос — а выходил всё равно полушёпот. Зато когда от центра зала кашлянул распорядитель — кашель пролетел из конца в конец, как брошенный кому-то в лоб камень.
Старшие стояли по стенам, разобранные по цветам, как товар на хорошем прилавке. Справа — красное: много, плотно, шумно. Слева — серебристо-серое: пожиже и потише. А в дальнем углу — тёмно-синее, почти чёрное: этого было совсем мало, и стояло оно так, что между людьми оставался нормальный такой зазор. Даже кучкуясь, эти люди умудрялись стоять поодиночке.
На возвышении вдоль торцевой стены сидели преподаватели — рядком, в мантиях, со скукой ежегодной повинности. Айра скользнула по ним взглядом и не стала задерживаться: начальство как начальство.
Задержалась она на