Дмитрий Виконтов - Родиться в Вифлееме [СИ]

Новый порыв ветра вцепился в их одежды: сьютер девушки, накидку ребенка. С глубоким урчанием «Кракен» вынырнул из-за группы скалистых шпилей, будто выросших из засеянных там зубов дракона. Скользя метрах в двадцати над землей, перехватчик дважды облетел Жанну и Серафиму: Шонт подбирал место для посадки.

По земле, следом за космолетом бежал столб пыли: нижние дуги маневровых двигателей работали на всю катушку. Будь она с девочкой ближе — их бы накрыло с головой, но ее напарник не стал приближаться — «Кракен» завершил второй круг и направился к равнине, замедляя ход. Перед космолетом взметнулась красно-серая стена пыли, в которой Жанна едва его не потеряла.

— Почему ты плакала? — голос Серафимы напомнил Жанне, что она здесь не одна. Она посмотрела на девочку:

— Что?

— В пещере. Я видела: ты вышла из тумана и плакала. Постояла на краю, а туман стекал с тебя. Потом подошла к стене и села у нее — на корточки, — с серьезным видом старательно перечислила действия Жанны Сеф. — У тебя было такое лицо… — она замешкалась, морща лоб. — … потерянное. И ты плакала. А меня не видела, хоть я стояла рядом. Совсем-совсем рядом, — словно это было очень важно, рукой показала девочка, как близко это «рядом» было.

Жанна смотрела на Серафиму в замешательстве. Она сама не помнила слез, как не помнила того, что ей рассказала девочка. Белое пламя взорвавшейся «Звезды» словно выжгло не только все в прошлом, но и стерло воспоминания в настоящем.

Девочка, с детской непосредственностью дожидавшаяся ответа, шмыгнула носом и снова посмотрела на опустившийся перехватчик.

— А я не плакала, — сообщила она Жанне со странной смесью гордости и смущения. Вдруг покраснела и отвернулась, не желая, чтобы ее лицо было видно. — Ну… я плакала раньше. Но потом — не плакала. Мама говорит, что девочкам можно плакать, но мне не нравиться плакать. Когда я плачу, я становлюсь похожа на глупую — а я не глупая. Все говорят — я умная…

Жанна положила ладонь на плечо девочки, поворачивая ее к себе лицом.

— Подожди, Сер… Сеф, — она присела, так чтобы их глаза находились на одном уровне. — Ты что — была в этом тумане? Ты ходила к башне?

Копна каштановых кудрей всколыхнулась, когда девочка часто закивала.

— Зачем, Сеф? Зачем ты туда ходила? — отчасти недоуменно, отчасти встревожено спросила Жанна. Ее мутило от одной только мысли о пещере Храма, а когда пыталась представить там эту маленькую девочку…

Серафима посмотрела ей в глаза, поджав губы: кажется, упрек, прозвучавший в голосе пилота «Гетмана Хмельницкого», был ей очень хорошо знаком.

— У меня младший брат заболел. Ему был почти годик — и он заболел. Мама сказала, что он поправится, что я тоже болела. Мама сказала, чтобы я не волновалась, что все дети болеют… — девочка закусила губу; в этот миг ее лицо неожиданно стало замкнутым и… взрослым. — А я не хотела.

Жанна склонила голову, начиная кое-что понимать.

— Не хотела? Не хотела волноваться или не хотела… — девушка помедлила, аккуратно подбирая слова, — …чтобы он выздоравливал?

Вопреки ожиданиям Серафима не отвернулась. Девочка лишь внимательнее всматривалась в лицо Жанны, точно пытаясь отыскать то, что, как ей казалось, должно было появиться в ответ на ее слова. Искала — и не находила, и Жанна ощущала, как в серых глазах девчушки нечто непреклонное, упрямое отступает, поддается.

— Мама с папой всегда заботились обо мне, — тихо и быстро заговорила Серафима. — А когда родился Вали — они больше заботились о нем. Мама почти не гуляла со мной. Папа не читал мне сказки. Я хотела, чтобы все было прежним. И когда Вали заболел, я подумала… подумала, что…

Жанна осторожно выдохнула и бережно, будто касаясь хрупкого фарфора, взяла Серафиму за подбородок, не позволяя ей отвести взгляд.

— Они все равно любили тебя. Просто… просто так всегда бывает, когда рождаются дети. Кажется, что родители забывают о старших, но на самом деле, они всегда помнят о них.

Серафима сморщила носик, часто моргая.

— Они мне сказали, что я боялась посмотреть вперед.

Жанна почувствовала, как вдоль позвоночника пробежала ледяная змейка. Уточнять, о каких именно «они» говорит девочка, она не стала — и так все понятно.

— Зачем ты пошла к ним? Как тебя к ним пустили?

Серафима поджала губы — но это уже была только попытка казаться взрослой.

— К ним можно всем. Они сердятся, если кто-то хочет к ним попасть — и не пускают. Когда Вали стало очень плохо — мама и папа забрали его. Меня оставили — я уже была взрослая, — Жанна приложила титанические усилия, чтобы не рассмеяться — так забавно в этот момент выглядела девочка. — А я ушла. Я не хотела быть одна.

— К ним? — уточнила Жанна.

Серафима замотала головой.

— В церковь. Я нравлюсь отцу Джозефу, — с этим Жанна спорить не стала бы: наверняка этот живой, неуемный ребенок нравился всем вокруг. Ей — точно нравился. — Он рассказывает разные истории… только его сын — забияка. Меня дразнит.

Серафима насупилась, опять шмыгнула носом. Краем глаза Жанна отметила, что «Кракен» окончательно приземлился, окружив место посадки пылевым облаком.

— Но в церкви его не было. Я посидела там, а потом вспомнила про туннель. Про него все знают, но не любят говорить. Со мной про него даже мама не разговаривает. Я подумала: может отец Джозеф там, внизу?

— И ты спустилась?

— Я не хотела быть одна, — снова повторила девочка. Она повернулась и посмотрела на громаду горы, в недрах которой скрывался шпиль Храма Ушедших. — Отец Джозеф говорил — в церкви никто не остается один, но я была одна. Я спустилась — и прошла до выхода. По туннелю. А отца Джозефа не было. И я вошла внутрь. В пещеру.

Жанна молча смотрела на девочку. Нетрудно понять, что детей предупреждали о пещере Храма, о тэш’ша, о тумане. Но так же нетрудно понять, что рассерженная и напуганная девочка тогда просто делала все наоборот, не особо задумываясь о последствиях. «Здесь о тэш’ша не считают врагами», — опять напомнила себе Жанна. Как бы ее такая мысль не коробила.

— Я думала постоять с краю, посмотреть, — девочка оправдывалась — или повторяла уже сказанные давно оправдания. — Я зачерпывала туман — и выпускала его. Я не хотела заходить.

И это Жанна — теперь — прекрасно понимала. Тэш’ша все-таки хитрые твари — хитрые и умные. Она задумалась: что же могло заставить Серафиму войти в туман, что «оно» показало ей? Вспомнила «я не хотела быть одна» — и поняла:

— Тебя позвали из тумана? Твоя мама? Твой папа?

Серафима снова быстро закивала. Вздохнула, будто скидывая с себя тяжелую ношу.