"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

В сочельник он поехал в Заречье.

Тимофей Карлович сидел не в саду, а в комнате, у окна, потому что стоял мороз. Книга лежала на подоконнике, всё та же.

— Вы похудели, — сказал старик.

— Я плохо ел.

— Это заметно.

Ремизов сел напротив.

Он приехал сказать одну вещь и не знал, с чего начать, и потому начал с середины.

— Я знаю, что такое якорь, — сказал он.

Старик не пошевелился.

— Я не спрашиваю вас, — быстро сказал Ремизов. — Я знаю, что вам нельзя. Я вам просто говорю, а вы можете молчать.

Тимофей Карлович смотрел на него.

— Обратную сторону обряда считают по мерной записи тела, — сказал Ремизов. — Рост, вес, обхваты, возраст. Снимается дважды: при поступлении и перед производством. Форма двенадцатая. Я получил её от Гильдии официальным ответом и сличил с черновым расчётом. Совпадение полное.

Старик молчал.

— Значит, тело существует, — сказал Ремизов. — Иначе нечего было бы мерить.

В комнате было очень тихо. За окном по снегу шли двое стариков, поддерживая друг друга под руки.

— Вы ничего не скажете? — спросил Ремизов.

Тимофей Карлович медленно перевёл взгляд на окно.

— Я скажу одно, — проговорил он. — Это не про обряд, я подумал.

— Говорите.

— Вы очень хорошо считаете, — сказал старик. — Лучше, чем я в ваши годы. Вы сложили пять граф и получили правильный ответ.

Он помолчал.

— И вы задали не тот вопрос.

— Какой надо было?

— Не «есть ли тело», — сказал Тимофей Карлович. — А «когда его мерили во второй раз».

Он закрыл глаза и больше не сказал ничего, и сидел так, пока Ремизов не поднялся и не пошёл к двери.

Уже в дверях старик его окликнул.

— Андрей Ильич.

Ремизов обернулся. Это был первый раз, когда старик назвал его по имени.

— У вас кого-то убили, — сказал Тимофей Карлович. — В листопаде.

— Квартального надзирателя.

— Своего?

— Своего.

Старик кивнул.

— Тогда я вам скажу второе и последнее. — Он открыл глаза. — Пока вы считали одну дорогу, у вас завелась вторая. Вы её не считали, оттого и не заметили, сколько по ней уже пройдено.

— Какая вторая?

— Та, по которой вы сегодня приехали не к магистрам, а ко мне, — сказал Тимофей Карлович. — И та, по которой вы полгода ходите к своему лекарю не за заключениями.

Он снова закрыл глаза.

— Ступайте. И приезжайте после Крещения. Я тут всегда.

Дома его ждала натопленная кухня и Степанида, которая ничего не спросила.

Она поставила на стол щи, села напротив и стала смотреть, как он ест, — и он ел, потому что за месяц выучил, что не есть при ней бесполезно.

— Ты у наместника на Рождество будешь? — спросила она наконец.

— Буду.

— Хорошо, — сказала Степанида. — А то ты весь листопад дома сидел. Сидел и книжечку чужую читал.

Ремизов положил ложку.

— Ты знала?

— Я тебе её из стола вынимала и обратно клала, — сказала кухарка. — Ты её каждый вечер брал.

Она собрала посуду и понесла к печи.

— Ты, барин, вот чего, — сказала она оттуда. — Ты дочку его на свадьбу поздравь. Не деньгами. Деньги у них есть, взвоз собрал.

— А чем?

— А ты подумай, — сказала Степанида. — Ты умный.

Он думал два дня и на третий понял.

Он взял третью книжечку Кондратия Фомича Селиванова, отдал переплётчику на Приказной, велел сделать новую обложку — кожаную, тёмную, с медным уголком, — и на первом чистом листе написал сам, своей рукой:

«Квартальный надзиратель Селиванов К. Ф. Записи по службе, март — листопад. Читать с одиннадцатой страницы: там, где про лабаз».

И отнёс на Рождество, и ничего не объяснил.

В ночь на новый год Ремизов не спал.

Он сидел у себя, при одной лампе, и на столе перед ним лежали два листа — штофовский и форма двенадцатая, — которые он в сентябре запер, а сегодня достал.

Рост. Вес. Обхват груди. Обхват головы. Возраст.

Снято дважды. Во второй раз — на девятнадцать фунтов легче.

«Не есть ли тело, — сказал старик. — А когда его мерили во второй раз».

Ремизов взял чистый лист.

Форма двенадцатая говорила: мерные записи снимаются дважды — при поступлении и перед производством обряда.

Значит, второй раз — перед производством. Незадолго до.

Значит, человек, с которого их снимали, был жив, когда их снимали во второй раз. Жив — и на девятнадцать фунтов легче, чем в первый.

Он написал: «Долго и тяжело болен».

И под этим:

«Сколько прошло между первым и вторым разом?»

Он посидел, глядя на эту строчку.

Потом дописал последнее, и это было единственное, чего он не сумел объяснить себе за всю ночь:

«И почему я не помню, чтобы меня мерили».

В ту зиму хлеб в Стрежне подорожал втрое, и к сочельнику на Ситной перестали печь.

Ремизов узнал об этом так же, как узнавал всё, что делалось в нижней стороне: от Степаниды, вернувшейся с рынка молча и поставившей корзину на стол без стука.

— Рубль двадцать, — сказала она.

— За что?

— За пуд ржаной.

Он отложил перо.

— В прошлом году было сорок копеек.

— В прошлом году, — сказала Степанида, — было сорок копеек.

Она села, не снимая платка, и сидела так минуты две, чего за три года не делала ни разу.

— Дуняшину мать рассчитали, — сказала она. — Прачечная закрылась. У них на Ситной три двора нынче на щах без хлеба.

Ефрема Полторацкого нашли двадцать девятого декабря в сторожке при третьем казённом магазине, и нашли угоревшим.

Печь была натоплена, вьюшка закрыта наглухо, дверь заперта изнутри на крюк.

— Обыкновенное дело, — сказал квартальный Заречной части. — Каждую зиму двое-трое.

Ремизов приехал потому, что Сазонов прислал за ним, а Сазонов прислал потому, что за два года выучился присылать.

— Что не так? — спросил Ремизов на пороге.

— Дрова, — сказал Сазонов.

Дрова