"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост
— «Я испугался». — Он не оборачивался. — Купец испугался ревизии. Приказчик испугался, что доложат. Камнетёс испугался, что назовут. И вы испугались шинели.
— А что, неправда?
— Правда, — сказал Ремизов. — В том и беда, что правда.
Он повернулся.
— Северьян Кузьмич. Семнадцать крестиков в вашей книге.
Гнедич поднял голову.
— Вы её нашли.
— Нашли.
— Ну и хорошо, — сказал он, и это прозвучало так, что Кулага в углу перестал писать. — Я её потому и вёл. Я ведь понимал, что когда-нибудь придут. Я не хотел, чтоб их считали по одному.
Книжечка была в кожаном переплёте, потёртая, третья за год.
Ремизов раскрыл её в управе, ночью, при лампе, и прочёл последнюю запись — сделанную карандашом, крупно, кривыми буквами, лёжа.
«Хутор третий от копи. Дым. Вышел в 4 ч. 20 м. В шапке. Собака вышла из сарая, что за домом, дверь двойная. Тележка под навесом. Он хромает на правую, левым плечом вперёд. Собака не лает. Совсем. Ваше высокородие я не подходил».
Ниже была ещё одна строка, наполовину сорвавшаяся с линейки:
«Скажите Сазонову что я его не спугнул».
Ремизов сидел, положив ладонь на страницу.
В управе было натоплено — печь, подаренная наместником год назад, грела всё так же хорошо. За стеной Гринька плакал, не таясь, и Кулага сидел рядом с ним и ничего не говорил.
Ремизов достал из стола два листа — штофовский и гильдейскую форму двенадцатую — и посмотрел на них.
Столбцы совпадали. Рост, вес, обхваты, возраст.
Утром это был лучший день за весь год.
Он сложил листы и убрал обратно в стол, и запер.
Потом придвинул чистый лист и написал сверху: «Что нужно проверить».
Он смотрел на эту строку минуты две и не написал ни одного пункта.
Тогда он отодвинул лист, взял третью книжечку квартального надзирателя Кондратия Фомича Селиванова, двадцати восьми лет службы, и стал читать её с самого начала.
С марта. С той страницы, где было записано: «Лабаз на взвозе, замок сорван. Шаг двадцать один вершок, след тринадцать. Чужие сапоги, как у начальника было».
Он читал её до рассвета, всю, подряд, все двести с чем-то записей — про кражи, про драки, про потравы, про собаку, укусившую разносчика, про пьяного, уснувшего в чужих санях.
Он читал и понимал, что делает это не по службе.
Он делал это потому, что больше некому: у Фомича осталась дочь, которая выходит замуж на Рождество, и вдова, и три сестры, и никто из них не откроет эту книжечку и не поймёт, что тут написано.
Глава 30
Хоронили Фомича в среду, и весь Свечной взвоз стоял на улице.
Ремизов не ожидал этого и потом долго об этом думал.
Квартальный надзиратель — не та должность, за которую любят. Двадцать восемь лет он ходил по этим домам с протоколами, брал с торговцев по гривеннику за непорядок, гонял мальчишек и составлял бумаги на тех, кого потом сажали. Его боялись, у него занимали, на него жаловались.
И весь взвоз стоял на улице.
Пришли те, кого он не пустил в дом Мошнина год назад. Пришла кухарка Степанида, знавшая его двадцать лет. Пришли из благочиния и из мещанской управы. Пришли Егор Лапоть с шестью крючниками с Нижней пристани, которых Фомич отродясь не видал, — просто потому, что Сазонов был с нижней стороны и позвал.
Пришёл Никанор Фомич Опалев и стоял в задних рядах.
Пришла княгиня Одинец, без всякого повода и никому ничего не объяснив.
Дочь его выходила замуж на Рождество. Она стояла у могилы в тёмном, держа мать под руку, и Ремизов, подойдя, не нашёл ни одного слова, кроме самого простого.
— Он умел смотреть, — сказал он. — Он этому научился в пятьдесят четыре года. Я за всю службу такого не видел.
Девушка посмотрела на него.
— Он про вас дома рассказывал, — сказала она. — Каждый вечер.
Суд был скорый, потому что Гнедич не запирался ни в чём.
Семнадцать эпизодов. Из них по четырём — прямые доказательства, по остальным — его собственная книга, признанная судом достаточным свидетельством, потому что она велась восемь лет подряд и была заверена его же рукой.
Плюс убийство квартального надзирателя при исполнении.
Плюс содержание чуди первого разряда без разрешения — девять лет.
Плюс ложное донесение об утрате казённого имущества.
Приговор читали двадцать минут.
Ремизов слушал и думал не о Гнедиче.
Он думал о том, что в зале сидят четверо заказчиков, которых нашли и вызвали свидетелями: ростовщик Меламуд, мучной хозяин, купец из Заречья и вдова, искавшая сбежавшего сына. Все четверо платили по двадцать пять рублей. Все четверо ничего не знали. Всем четверым суд не предъявил ничего, потому что заказ на розыск человека законом не запрещён.
— Это надо чинить, — сказал он наместнику после.
— Знаю, — сказал Тучков-Заречный. — Пишите приложение.
— Я его уже написал.
Наместник посмотрел на него.
— Разумеется, — сказал он. — Я, знаете, за этот год привык. Вы теперь пишете приложение раньше, чем я успеваю попросить.
Тринадцать имён устанавливали до Рождества.
Книга Гнедича давала мало: он записывал заказчика, вещь и адрес, а имя найденного — только то, под которым тот жил. Чужое.
— Тринадцать чужих имён, — сказал Кулага. — И тринадцать адресов, из которых десять — съёмные углы, где хозяйки давно другие.
— Заказчики.
— Что заказчики?
— Заказчик знает настоящее имя, — сказал Ремизов. — Он же за ним и приходил.
Их искали через книгу: сто девять заказов, из них семнадцать с крестиком. Заказчиков нашли одиннадцать. Двое умерли.
Они приходили в управу и говорили одно и то же, и это было хуже всего.
«Я его искал по векселю».
«Я её искала, она мне дочь».
«Я его искал, он у меня двести рублей взял».
«Я заплатил двадцать пять и получил адрес. Поехал через два дня. Там уже никого».
— И вы не заявили?
Все одиннадцать отвечали одинаково.
— А как заявить-то, ваше высокородие?
К Рождеству из тринадцати установили девять.
Четверых не установили вовсе: чужое имя, съёмный угол, никаких примет и никого, кто хватился бы.
Ремизов велел внести их в дело так, как есть.
«Мужчина, назвавшийся Петром Сомовым, около сорока лет, найден в мезонине на Кузнечной в тысяча сто восемьдесят третьем году. Настоящее имя не установлено».
— Так и оставим?