Для тебя бессмертный - Сим Симович
Виктор прислонился спиной к дереву, которое сам поставил. Закрыл глаза.
Тишина.
Настоящая, глубокая тишина, в которой не было криков умирающих.
Только треск огня и дыхание женщины.
— Садись, — сказала она. — Я испекла хлеб. Из муки, которую ты принес в прошлый раз.
— Я не приносил муку.
— Значит, это чудо. Или ты просто забыл.
Виктор открыл глаза. Улыбнулся. Впервые за день.
Может, и приносил. Память зверя избирательна.
Он сел к огню.
Протянул руки к теплу.
На ладонях были следы чужой крови, въевшейся в линии судьбы.
Елена подошла. Поставила миску с водой. Взяла тряпку.
— Давай руки.
Она начала мыть его ладони.
Снова.
Ритуал очищения. Смывание грехов дня, чтобы ночь была чистой.
Виктор смотрел на ее склоненную голову. На пробор в темных волосах.
Бертран был прав. Война не отпустит. Утром он снова пойдет в строй.
Но сейчас, в этот момент, война проиграла.
Потому что у солдата появился дом.
И этот дом был крепче любой крепости, потому что был построен не из камня, а из тепла.
— Вода грязная, — сказал он, глядя в миску.
— Я принесу чистую, — ответила она. — Воды в источнике много. Хватит, чтобы отмыть даже Азраила.
Глава 9
Затишье
Тишина давила тяжелее, чем грохот требушетов. Недели непрерывного гула, скрипа натяжных механизмов, свиста камней и треска ломающихся стен сменились вязким, липким безмолвием. Война, казалось, взяла паузу, чтобы перевести дух, но воздух от этого не стал чище. Наоборот. Пока летели камни и лилась горячая кровь, смрад смерти заглушался адреналином. Теперь же, когда пушки молчали, Акра и осадный лагерь вокруг нее превратились в одну гигантскую, гноящуюся под июльским солнцем рану.
Зной стоял такой, что горизонт дрожал, плавился, превращая далекие шатры сарацин в зыбкие миражи. Небо выцвело до белизны, потеряв глубину, и нависало раскаленной крышкой котла. Ни ветерка. Флаги — иерусалимские кресты, львы Плантагенетов, лилии Капетингов — висели мертвыми тряпками, покрытыми слоем желтой пыли.
В траншее, вырытой еще месяц назад и теперь служившей чем-то вроде полевой казармы для отряда Бертрана, пахло мочой, прогорклым маслом и старым потом. Земля, спекшаяся в камень, отдавала жар даже в тени натянутых парусиновых навесов.
Виктор сидел, привалившись спиной к земляной стене. Неподвижный. Массивный. Глыба, которую забыли убрать с дороги. Тело не шевелилось. Грудная клетка поднималась редко, ритм дыхания замедлился до предела, словно организм перешел в режим спячки, экономя влагу. Пот не катился градом, как у остальных, лишь легкая испарина покрывала широкий лоб и коротко остриженные, жесткие, как проволока, волосы.
В руках — фальшион. Тяжелый кусок стали, зазубренный в последних стычках на стене. Сейчас лезвие блестело, отчищенное песком и смазанное жиром. В широкой ладони лежал точильный камень. Медленные, ритмичные движения. Вжик. Вжик. Вжик. Звук монотонный, гипнотический, раздражающий тех, у кого нервы были слабее.
— Хватит шкрябать, Бессмертный, — прохрипел кто-то из угла, где в тени сбились в кучу трое арбалетчиков. — У меня от этого зубы ноют.
Виктор не ответил. Даже не моргнул. Движение руки не сбилось ни на долю секунды. Камень скользил по кромке, выравнивая сталь, превращая грубый инструмент убийства в бритву. Взгляд голубых, выцветших глаз был направлен в никуда — сквозь бруствер, сквозь шатры, сквозь дрожащее марево, туда, где за стенами Акры решалась судьба города.
Там шли переговоры. Короли и султаны делили жизни тысяч людей, торгуясь за золото и куски Истинного Креста. Здесь, внизу, оставалось только ждать и кормить вшей.
— Ставлю сапоги! — взвизгнул Жан «Крыса».
Оруженосец сидел на корточках в центре круга, расчищенного от мусора. Лицо красное, облупленное солнцепеком, жидкая бороденка слиплась от пота. Глаза лихорадочно блестели. На расстеленном плаще лежали горки монет — медяки, стертые серебряные дирхемы, какие-то пуговицы. Рядом стояла пара стоптанных, но еще крепких сапог из дубленой кожи — трофей с убитого мамлюка.
Напротив Жана сидел генуэзец — жилистый наемник с перевязанной грязной тряпкой головой. Он скалился, показывая гнилые зубы, и перебирал пальцами костяные кубики.
— Твои говнодавы и даром не нужны, крысеныш, — сплюнул генуэзец. Плевок упал в пыль, тут же облепленный мухами. — Ставь кинжал. Тот, с костяной ручкой.
Жан дернулся, рука непроизвольно метнулась к поясу. Там, в ножнах, висел стилет — тонкий, злой, явно украденный у кого-то из рыцарей.
— Не жирно будет? — огрызнулся парень, нервно облизывая потрескавшиеся губы. — Сапоги почти новые.
— Кинжал, или катись к дьяволу.
Жан затравленно оглянулся. Взгляд метнулся к Виктору, но тот продолжал точить меч, словно происходящее его не касалось. Поддержки не будет. «Крыса» шумно выдохнул, пальцы дрогнули, отвязывая ножны.
— Ладно. Но если ты жульничаешь, Паоло…
— Кидай, — оборвал генуэзец.
Кубики застучали в кожаном стаканчике. Звук сухой, костяной. Жан выбросил. Две шестерки и пятерка. Хороший расклад. Парень выдохнул, плечи расслабились.
— Попробуй побить, лягушатник, — ухмыльнулся он, вытирая потные ладони о штаны.
Генуэзец лениво взял стаканчик. Встряхнул всего раз. Бросил. Кубики покатились по плащу, подпрыгивая на неровностях. Шесть. Шесть. Шесть.
Тишина в траншее стала осязаемой. Жан застыл, глядя на кости, словно на ядовитых змей.
— Ты… — голос сорвался на визг. — У тебя заряженные! Я видел, как ты крутил пальцами!
— Следи за языком, щенок, — генуэзец медленно потянулся к кинжалу Жана, уже лежащему на кону. — Или я отрежу его тебе этим же ножом.
— Верни! —