Сталинград - Константин Градов

считал людей, тех, кого довёл от Барвенково сюда, и тех, кого не довёл. Тихонов — в сентябре, в первую неделю полосы, первая пустая стоянка. Захаров — под Калачом, на наступлении, на «Уране», когда немец побежал, а нас стало больше работы и больше потерь. Сёмин — не убит, но без машины, переведён. Старшина Прокопенко — у этой самой семёрки, в ночь налёта, двух суток до конца не дотянув; его я считал отдельно и дольше всех, и счёт этот не сходился и не сойдётся, потому что не было такой меры, в которой он сходился бы. И сколько ещё их легло по дороге, по именам, что записаны были у меня в тетради и заучены наизусть, чтобы я доехал до этого льда и встал на нём живой.

А по другую сторону счёта стояли живые. Ковальчук — вот он, в полушаге, дышит в воротник, целый. Сошников — ведущий пары, выросший из зелёного. Морозов, Гладков, Бабенко, Воробьёв — старики, кого хватило на весь Сталинград. И восемь молодых, сырых, с прочерком в боевой графе, — Лагутин на моём правом крыле, Терёхин, Зимин, Карасёв и те, кого я ещё не различал, — которых мне вести дальше на запад и довести, кого сумею.

Два этих счёта не сходились друг с другом, и не должны были; но оба они были про одно — про то, что мы тут не прошли мимо, а встали.

* * *

Полгода назад, на той первой полосе у балки, я сказал своим и сказал себе: тут не пустят, тут и встанем.

Я знал тогда вперёд, чем кончится, — знал день, и месяц, и год, нёс это в себе, как несут не на руках, а внутри, под рёбрами, и оно было тяжелее всего, что я тут видел, потому что видеть вперёд страшнее, чем не видеть: тот, кто не знает, надеется, а кто знает — только ждёт, дойдёт ли до своего срока сам. И весь Сталинград я прожил с этим внутри — что станет тут, второго февраля, что немца тут и удержат, и что я дотяну до этого числа, если меня не снимут раньше, чем других; и каждая пустая стоянка проверяла это знание на прочность, и каждая проверяла зря, потому что знание стояло, а люди ложились.

И вот я стоял на льду, и знать больше было нечего.

То, что я знал, сбылось — не в книжке, не в чужой сводке, которую я когда-то читал в другой жизни и в другом веке, а вот тут, под моими унтами, ледовой переправой, по которой не пустили; выгоревшим, но не отданным городом за рекой; тишиной, которой полгода не было. Я не вычитал этот город из чужой памяти — я его выстоял, своими восьмьюдесятью с лишним боевыми, своей семёркой, своими мёртвыми. И то, что я знал наперёд, перестало быть знанием и стало просто тем, что было: не справкой из чужого будущего, а нашим прошлым, нашим, общим, оплаченным наличными.

Мы тут встали. И немец тут встал тоже — но по-другому: мы встали, чтобы не пустить, а он стал, потому что его не пустили дальше, и так и не пошёл, и не пойдёт. Он лежал теперь за рекой, в развалинах, остовами своей техники по балкам, серыми нитками пленных колонн на восток; а мы стояли на его дороге, и дорога эта поворачивала отсюда не на восток, к Волге, как он хотел, а на запад, откуда он пришёл, — и шла она теперь нашими ногами.

Выстояли.

Я сказал это про себя одним словом, без нажима, как ставят последнюю точку в длинном счёте, который вёлся полгода и сошёлся наконец. Не я один — нас тут было много, и большинства уже не было; но мы. И в этом «мы» был и я, не туристом, не сторонним, который знал и смотрел со стороны, как сбудется то, что ему известно, а одним из тех, чьими руками это и сделалось, — таким же, как Прокопенко, державший семёрку в строю, как Захаров, закрывавший мне крыло, как Ковальчук, чистивший турель за моей спиной над каждой целью. Знать наперёд — это была моя ноша, моя одного, и я её донёс; а сделанное было общим, и моей доли в нём было ровно столько, сколько у любого, кто тут лёг или выстоял, — не больше и не меньше.

Ковальчук в город не смотрел. Он повернулся ко мне — недолго, искоса, тем взглядом, когда человек хочет сказать и не знает, надо ли.

— Дошли, командир, — сказал он наконец, тихо, на льду тихое слышно далеко. — От Барвенкова. Помните, как драпали? Изюм, Купянск, Калач. Думали — Волга, и всё, дальше некуда.

— Помню.

— А вышло — тут и стали. — Он повёл подбородком на тот берег, на руины. — Дальше их не пустили.

Я достал из нагрудного кисет.

Не свой — Прокопенко. Куйбышевский, кожаный, потёртый до глянца на сгибах, с пожжённым углом, который он подпалил ещё в сорок первом, прикуривая у выхлопа, и над которым я смеялся, а он сердился. Я носил его с той ночи, четвёртый месяц, в нагрудном, среди писем и тетрадей, и доставал редко, потому что доставать было тяжело, а не доставать — нельзя, потому что тогда выходило бы, что его и не было. В кисете лежала на донце засохшая горстка его махорки, которую я не курил и не выбрасывал.

Я подержал его на ладони, на стылом ветру, и не сказал ничего вслух — говорить тут было не с кем и нечего, всё, что я мог бы сказать старшине, он уже знал лучше меня, потому что был куйбышевский и держал семёрку в строю до последнего своего часа, и довёл бы её и до этого льда, если б его не сняли раньше. Я повернул кисет пожжённым углом к городу, как поворачивают человека лицом к тому, что он не успел увидеть, — вот он, твой берег, старшина, отгорел; дошли, — и убрал обратно в нагрудный, к письмам, к тетради с восемью фамилиями молодняка, ко всему, что скопилось в этом кармане за два года. Под пальцами там же лежал и платок Гладкова — серый, в синюю клетку, шумиловский, с убитого политрука из шестьдесят четвёртой, что взяла Паулюса; Гладков дал мне его долетать до конца, и конец вот он, под унтами. Долетел. Хранить их дальше было моё