Сталинград - Константин Градов

* * *

Отвечать я в этот раз сел сразу, не откладывая, как откладывал всю осень.

Бумаги под рукой не было хорошей — был обрывок штабного бланка, чистый с оборота, и я взял его и разгладил на планшете. Карандаш я отстегнул тот же, которым вписывал в наряд вылеты и в свою тетрадь — фамилии; писать им письмо было непривычно, рука держала его для другого. Я придвинул коптилку, обдумал и написал то, что обдумал, — коротко, потому что длинно у меня не выходило, а врать про самочувствие и про тыл, как пишут, чтоб не тревожить, я ей не стал: она каждый день видела, чего стоит «у меня всё хорошо», и обмануть её этим было нельзя.

Я написал, что дожил. Что был от первого дня и есть, и что второго февраля видел своими глазами, как они выходили с тряпьём над головой, и что больше про это писать нечего, потому что она и так знает цену таким спискам лучше меня. Написал, что теперь учу молодых, которых присылают пачками, и вожу их на кругах, и буду водить дальше, на запад, ведь война не кончилась, кончился только Сталинград. Написал про танкиста её — одной строкой: что довезла, значит, спасла, и что это и есть её попадание в цель, её, а не хирурга, который резал, потому что до стола его довезла она. Это я знал твёрдо, как лётчик знает, чья пуля: не та, что в стволе, а та, что довела.

А в самом конце, обдумав дольше всего, я написал ей её же слово, обратно, потому что другого, которое стоило бы написать, у меня не нашлось. Написал: дожили. Оба. И что дальше дорога на запад, и что на ней я тоже буду доходить, сколько сумею, и доводить, кого сумею, как она довозит своих, — каждый на своём конце, одним делом. И подписался так, как подписывалась она, потому что между нами это давно стало не буквой, а уговором — что в письме много не скажешь, а что надо, то и так понятно:

В.

Сложил по сгибам — не в конверт, конвертов на новой площадке не было, как не было их и на старой, — а треугольником, как складывала она, как складывали все. Надписал номер её полевой почты, который знал наизусть, хотя ни разу по нему не ездил. И сунул готовый треугольник в планшет, к тем, чужим, что собирался завтра отдать на почту, — мой ляжет в тот же мешок и пойдёт обратно по тем же грейдерам, мимо тех же подвод с ранеными, которых она будет считать — довезли, не довезли, — и дойдёт к ней через три недели, а может, и не дойдёт, как не доходит половина, но это уже было не в моей власти, как не в её власти было, успеют довезти или нет.

Я закрыл планшет. Два её письма, осеннее и это, я убрал обратно в нагрудный, под реглан, где сухо. Там всё лежало по своим местам, прижатое одно к другому: кисет в самом низу, поверх — тетрадка Резникова, письма Тани, место под Звезду, которой ещё не было, и моя тетрадь с восемью фамилиями молодняка. Вся моя война складывалась в этот карман, плоско, по сгибам, к сердцу обложкой. Стало в нагрудном плотнее на один треугольник — на тот, в котором стояло, что мы оба дожили; и этот треугольник весил по-другому, чем все, что я носил до него, потому что в нём впервые за всю войну стояло не про мёртвых, а про живых, и нас в этом списке было двое.

Коптилка догорала. За тонкой стенкой землянки кто-то из молодняка во сне говорил неразборчиво, и сосед его толкал, чтоб замолчал, и снова делалось тихо. Завтра я опять подниму их на круги, на сто метров, и буду гонять, пока сто не станет им домом, и кого-то из них доведу, а кого-то нет, и это была теперь моя война, тут, на земле и в воздухе, на своих условиях. А её война шла своя, в стольких переходах отсюда, среди довезённых и недовезённых, и сойтись им было негде, кроме как в треугольнике, в одном слове, написанном дважды — её рукой и моей. Я задул коптилку, и в темноте, прежде чем уснуть, услышал, как снаружи, у стоянок, гоняют на ночь чей-то остывший мотор — он чихнул раз, другой, поймал вспышку, прокашлялся на малых и встал, отработав своё, — и стало совсем тихо, и я лежал и слушал эту тишину, в которой мы оба — она там, я тут — были живы и записаны в живых, и долго не слышал ничего, кроме неё.

Оружейники чистили пушки от безделья.

Не летали третьи сутки. Чехлы на машинах отяжелели от мокрого снега, что валил с утра и таял, не долетев до земли; моторы с вечера слиты в подогрев, и весь полк стоял, как стоит он в редкие свои дни без приказа. На западе фронт ушёл уже далеко, за Дон, к Северскому Донцу, и наша работа была теперь там, куда нас перебросят, как только дадут площадку и горючее; а пока мы доучивали молодняк на кругах в те часы, когда облако давало просвет, и ждали, и в ожидании этом было то новое, чего полгода не было: оно не было ожиданием налёта.

Гончаренко возился у семёрки, когда я подошёл с утра. Он снял капот и склонился над мотором с лампой-переноской, заглядывая в развал цилиндров, и по сутулой его спине, по неспешным рукам я понял, что новостей нет.

— Третий? — спросил я.

— Третий. — Он не обернулся. — Вздрагивает на холодном пуске, на прогретом уже меньше. Дотянет до площадки, а там бы сменить. Обещали моторы со складом подвезти, да склад где-то на тех же дорогах, где и всё. — Он накинул на мотор ветошь, прикрыл от мокрети. — Сегодня не полетите всё одно. Так что я его до вечера весь переберу, раз время дали.

Время дали. Это было непривычное слово на нашей площадке — время; за полгода его не было ни часа, а тут на тебе, трое суток. Я положил руку на голый капот, где два