Дом Давида - Клод Опусов Старший
Слово, которое царь сказал в тот день, передавали вниз от костра к костру: всякий, кто бьёт иевусея, пусть достаёт его кинжалом — и хромых, и слепых, и тех, кто ненавидит душу Давида. Кинжал — короткий клинок, его носят у бедра рядом с мечом; в проходах твердыни мечом не размахнёшься. Кого считать ненавидящим душу Давида, в тот день решал тот, у кого в руке был кинжал. Тогда, молодым, я этому слову не удивился. Удивляюсь теперь. Больше об этом дне я не пишу.
С того дня пошло присловье: слепые и хромые не войдут в дом Господень. Дома Господня тогда не было никакого, а присловье уже было. Кладу рядом наш устав из книг Господина Командования: увечному из рода Аарона к жертвеннику не подходить, а хлеб святыни есть с братьями. Устав закрыл увечному жертвенник. Присловье закрыло дом.
Наверх я поднялся не скоро: ждал у источника, пока в твердыне не вымоют камни. Когда поднялся, там пахло мокрым камнем и известью, и люди царя таскали с развалин камень на новую кладку. К Енрогелю снова спускались иевусейки с кувшинами, а рядом с ними — жёны людей царя, и спорить у воды было не о чем.
Твердыню Сиона Давид взял себе, сел в ней жить, и её стали звать городом Давидовым. Город лежит у самой межи Иуды, уже в уделе Вениамина; взяли его не Иуда и не Вениамин, а царь со своими людьми, и имя город получил не колена, а царя. Строить Давид начал с Акры — так здесь зовут верх твердыни, где скала выходит из земли, — и повёл стены кругом и внутрь. При дворе говорили, что Давид идёт и растёт и что с ним Господь Вседержитель. Слово это было новое: у Ковчега Его так не зовут, у нас Он — Господин Командования. Держит ли Он всё, я не знаю. Посты Он держит.
С Акры холм виден весь. Он выше города, между ними седловина, и по ней вверх уходит тропа. Пока размечали стены, царь не раз стоял наверху и смотрел туда. Кто-то из его людей предложил поставить на холме сторожевой шатёр: место высокое, с него виден весь город. Царь ответил: не надо, — и не объяснил. Моему отцу он когда-то сказал об этом холме: у него нет хозяина, пусть знают, чей он будет. Теперь хозяином всего вокруг был он сам. На холм он не поднялся и имени ему не дал.
Потом пришли вестники от Хирама, царя Тира. Старший из них говорил от имени своего царя так, будто Хирам стоит тут же, у него за плечом: Тир слышал, что Израиль поставил себе царя, и Хирам шлёт ему то, из чего строят дома царям. Кланялись они Давиду не как кланяются вождю, а как царь через своих людей кланяется царю. Я стоял за Авиафаром и видел, что Давид покраснел, как мальчик. Вечером он сказал Авиафару, а я слышал: теперь он знает, что Господь приготовил его в цари над Израилем и поднял его царство ради народа. Ради народа, повторил он, не ради меня. Я записал это тогда же, на воске, и переношу на глину как было сказано.
За вестниками пришли кедровые брёвна, плотники и каменщики. Брёвна от Тира гнали морем, связав плотами, — так рассказывали плотники, — а от берега тащили вверх по руслам, потом ровной долиной титанов и вниз, мимо Енрогеля, — волоком, на волах; там, где проходило бревно, земля оставалась стёсанной, как межа. Я жил ещё внизу, при Авиафаре, и видел каждое. Смолой от них пахло так, что женщины у источника оборачивались. Кедр этот растёт на Кедровых горах, у Места Приземления, куда сходят колесницы Командования и куда Иисусу было не велено. Тирянам туда, видно, можно; кто им позволил, я не знаю. Кедр не гниёт, как не гниёт дерево Ковчега. Ковчег в тот год ещё стоял в чужом доме, на холме Кариафиарима.
Плотники Хирама говорили между собой на языке, похожем на наш, только мягче, а каменщики метили каждый тёсаный камень своим знаком; знаки эти видны на стенах и теперь. Мерили они своим локтем. Я по привычке нашего дома сверил его с нашим: не сошлись, и строили по тирскому. Кедровую стружку женщины разбирали на растопку, и в ту зиму во всём городе очаги пахли кедром. Дом тиряне поставили наверху, у Акры, — первый дом, который Давид мог назвать своим: до того у него были пещеры, шатры и чужие стены.
Жён из Хеврона привезли на мулах той же долиной, мимо Енрогеля; в Иерусалиме царь взял ещё — и жён, и наложниц, из здешних. В свитке, который Господь диктовал у реки, есть строка о царе, и в ней сказано: не умножит себе жён. Дед списал её на черепок для Самуила. Свиток лежит у покровов Ковчега поверх кожи о праве царя. Сыновья пошли один за другим, дочери тоже; дочерей не вписывал никто. У царских писцов два списка сыновей, рождённых в Иерусалиме: в одном одиннадцать имён, в другом тринадцать, и имена в них разнятся; кладу в связку оба, рядом, и не свожу. Вели их много лет, а вписываю я их сюда, потому что родились эти сыновья в этом городе. Нафан есть в обоих — сын царя, тёзка того Нафана, что придёт потом к царю со словом. Соломон стоит в первом.
Холм выше города остался, каким был. Ходит туда Орна иевусей — человек нестарый, широкий, с ладонями, как подошвы; по-нашему он говорит с иевусейским выговором. Зерно он носил к царскому дому, и я его расспрашивал. Он спросил, зачем мне это. Я сказал, что наш дом со времён Иисуса записывает камни. Орна засмеялся, как смеются над писцами, и стал рассказывать. На вершине лежит плоская скала, ровная, как ток, и он молотит на ней, потому что другого такого камня во всей округе нет: волы идут по нему, как по полу, и зерно не уходит в щели — щелей в нём нет. Этот камень никто не клал, сказал Орна; на нём молотил