Фантастика 2026-183 - Алла Железнова

— Диагноз подтвердится, — говорю. — И вот ещё.

Достаю толстый конверт и кладу на стол. Достаточная сумма, чтобы главврач не задавал лишних вопросов ближайшие лет десять.

— Пожертвование на развитие клиники, — поясняю. — И личная просьба — если с ним что-то случится или кто-то попытается его забрать, я хочу знать первым.

— Разумеется, граф, — Никольский убирает конверт в ящик стола. — Будьте спокойны.

Бориса уводят. Он оглядывается на меня из коридора — в глазах ненависть, но мне кажется, что в них мелькает смирение. Я смотрю ему вслед без жалости. Этот человек едва не убил Олю и моих людей. Пускай радуется, что жив.

— Георгий Станиславович, — говорю, вставая. — У меня ещё одна просьба, если позволите. Хотел бы осмотреть вашу территорию. Слышал, вы расширяетесь, и мне любопытно, что здесь есть. Возможно, я смогу помочь ещё чем-то в будущем.

Врач расплывается в улыбке — пожертвование уже работает. А жадный до денег директор мне на руку, услышав волшебное слово, перестаёт соображать.

— Конечно, конечно! Пройдёмте, я покажу вам корпуса.

Мы идём по территории. Никольский рассказывает про новое крыло, палаты, программу реабилитации и ещё кучу всего. Я киваю, задаю правильные вопросы, изображаю заинтересованного мецената. А сам поглядываю в сторону кипарисовой рощи и ограды, за которой угадываются тёмные контуры руин.

— Спасибо, — говорю после экскурсии. — Впечатляет. Я, пожалуй, прогуляюсь ещё немного, если не возражаете. Подышу свежим воздухом.

— Пожалуйста, граф, территория в вашем распоряжении, — Георгий Станиславович откланивается и уходит к себе.

Жду, пока он скроется в здании, потом иду к роще. Тропинка между кипарисами едва заметна — давно заросла травой. Ограда здесь старая, местами ржавая. Иду вдоль неё и через минуту нахожу то, что искал — пролом. Два прута отогнуты, между ними щель, через которую может протиснуться взрослый мужчина.

Усмехаюсь. Надо же, как символично. Когда-то я сам сбежал из психушки через примерно такую же дыру в заборе. Только тогда бежал от прошлого, а сейчас лезу прямо к нему.

Протискиваюсь. По ту сторону ограды — заросли шиповника, а за ними открывается площадка, на которой стоят руины. Стены закопчённые, крыша провалена, окна — чёрные дыры. Сорняки проросли через трещины в фундаменте, такое себе зрелище…

Двенадцать лет природа делала своё дело, и от больницы осталось немного.

Достаю часы. Латунный корпус тёплый, будто нагрелся от тела. Открываю крышку — стрелки стоят на двенадцати. Кольцо Сольпуги чуть покалывает палец, реагируя на собрата, но терпимо.

Глеб сказал — против хода. Крутить стрелки назад. Берусь за минутную и веду её влево. Медленно, осторожно, кто знает, что здесь произошло за эти годы…

Сначала ничего, начинаю сомневаться, что артефакт вообще работает.

Но потом воздух перед глазами дрожит — едва заметно, как марево над раскалённым асфальтом. Руины подёргиваются рябью и начинают меняться.

Стены выпрямляются. Копоть исчезает, превращается в белую штукатурку. Оконные проёмы затягиваются стёклами — мутноватыми, больничными. Крыша нарастает обратно, черепица ложится рядами. Сорняки тают, на их месте проступают дорожки, скамейки и клумбы с кустовыми розами.

Я стою посреди призрачной больницы — она полупрозрачная, мерцает по краям, но детали чёткие. Даже надпись над входом проступила: «Крымская губернская лечебница для душевнобольных».

Продолжаю крутить стрелку. Появляются силуэты — размытые, светящиеся бледно-голубым. Люди. Пациенты в халатах, санитары, кто-то в форме охраны. Они двигаются быстро, как на ускоренной плёнке — день за секунду, неделя за несколько. Лица пока не разобрать.

Кручу дальше. Глеб не объяснял, как точно попасть в нужную дату. Но по мере того как стрелка ползёт, здание меняется — то ярче, то тусклее, и люди в нём сменяются, как кадры. Я кручу то в одну сторону, то в другую, пытаясь поймать ночь пожара.

В какой-то момент стрелка упирается. Ладонь покалывает сильнее, а кольцо Сольпуги начинает жечь. И тут картинка замирает.

Ночь. Коридоры больницы тускло освещены стандартными макровыми светильниками. Силуэты теперь чётче, я различаю лица. Пациенты спят за запертыми дверьми. Охранник сидит у входа и читает газету — вполне себе обычный вечер.

Захожу внутрь здания. Стены иллюзорные прямо поверх руин — я прохожу сквозь них и попадаю сразу в палаты. Здесь стоят койки, а на них спящие люди. Решётки на окнах. Антимагические кандалы у некоторых на руках.

В конце длинного коридора двойная дверь с решёткой. За ней — комната побольше, человек на шесть. Койки стоят вдоль стен, и на одной из них сидит женщина.

Останавливаюсь. Сердце бьёт в рёбра так, что слышу удары в ушах. Сомнений нет — Василиса. Моя мать. Я никогда не видел её — ни на портретах, ни на фотографиях, Алиса говорила, что отец уничтожил всё после её «гибели». Но я знаю, что это она.

Кольцо Сольпуги горит так, будто вот-вот прожжёт кожу до кости.

Она очень красивая и совсем молодая. Тёмные волосы собраны в узел, лицо худое, бледное. На запястьях антимагические наручники — массивные, из тёмного металла. Она сидит прямо и смотрит в стену перед собой, но губы шевелятся, будто что-то считает, а может молится.

Но Сольпуга к тому времени уже не откликалась на просьбы своих последователей.

Рядом с Василисой ещё четверо: две женщины постарше, девушка с забинтованной головой и бабулька. Девушка совсем юная, почти подросток. Спит, свернувшись на койке.

Тут дверь открывается, вырывая меня из мерного изучения обстановки. Входят двое охранников. Не санитары — именно охрана, в форме, с оружием. И что им надо? Очень надеюсь, это не то, о чём я думаю.

Один из них подходит к спящей девушке и толкает её в плечо. Она просыпается, моргает, не сразу понимая, что происходит. Второй охранник хватает её за руку и тянет с койки. Раздуваю ноздри от злости, но сделать ничего не могу — это уже случилось много лет назад.

Девушка упирается. Начинает говорить что-то — я не слышу звуков, часы показывают только образы, но по её лицу вижу — умоляет. Охранник бьёт её по лицу. Она падает на пол. Второй достаёт из-за пояса что-то короткое, тёмное. Может, дубинку.

Василиса резко встаёт с койки.

Первый охранник оборачивается к ней и делает предупреждающий жест, а затем рявкает, указывая пальцем на койку. Но моя мать явно не выполняет. Стоит, и я вижу, как на её лице проступает нечто, от чего у меня перехватывает дыхание.

Второй охранник наклоняется к девушке на полу. Короткое движение рукой — тёмный предмет опускается. Девушка дёргается и замирает. Больше не шевелится.

Ну ничего себе. Выходит, пациенты здесь