"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он записал одиннадцать дворов.

Из одиннадцати восемь отпали сразу: семьи, соседи, вид на улицу. Три остались.

— Вот этот, — сказал квартальный, тыкая в план коротким пальцем. — Заимка за Слепым, к оврагу. Стоит на отшибе, кругом ивняк. Двор глухой, ворота высокие, лошадь есть.

— Кто хозяин?

— Записан за вдовой Тарасовой, померла шесть лет назад. Наследников нет. По бумагам стоит пустой.

— А по правде?

— А по правде, — сказал Фомич, — там третьего дня топили. Я дым видел.

Ремизов посмотрел на него.

— Вы туда не ходили?

— Не ходил, — сказал квартальный с достоинством. — Вы велели: найду — не подходить, записать и вернуться. Я и вернулся.

— Кондратий Фомич.

— Ну?

— Спасибо.

Фомич засопел и полез за книжечкой, которая была ему сейчас не нужна.

Заимку обложили в ночь на пятницу, и ничего не вышло.

Дом был пуст. Печь холодная третьи сутки. В сенях — сено, в углу двора — свежий навоз, но лошади нет, телеги нет, хомута нет.

Ремизов обошёл двор с фонарём.

За домом, в глубине, стоял сарай — низкий, крепкий, с двойной дверью и с толстым засовом снаружи.

Внутри сарай был разделён надвое перегородкой из плах, и в дальней половине пол был застлан соломой, а в стене — четыре кольца, вбитых накрепко.

Пахло чем-то нежилым и незнакомым.

Гринька, сунувшийся следом, попятился.

— Ваше высокородие, — сказал он тонким голосом. — Мне тут не по себе.

— Выйди.

Он вышел не сразу и потом полчаса стоял у ворот.

Сазонов, обшаривший углы, принёс на свет пригоршню чего-то, поднятого с соломы.

Это была шерсть — жёсткая, длинная, серая, и она не гнулась, как гнётся собачья, а пружинила.

Милава Ратмировна приехала на заимку на другой день, одна, и обошла сарай молча.

Она стояла в дальней половине, у стены с четырьмя кольцами, довольно долго.

— Это он, — сказала она наконец.

— Вы уверены?

— Кольца вбиты по гильдейскому образцу, — сказала Милава Ратмировна. — Четыре, на аршин от пола, с развалом. Так вбивают в казённых клетях первого разряда. Этому научиться нельзя, это надо было видеть.

Она вышла во двор и остановилась, глядя на ивняк.

— Я доложу, — сказала она.

— Что будет?

— Пришлют людей.

— Каких?

— Гильдейских, — сказала она. — Чудь первого разряда изводят гильдейские, это не полицейское дело. — Она повернулась к нему. — И вот тут, Андрей Ильич, начнётся то, чего вы, я думаю, не хотите.

— А чего я не хочу?

— Вы не хотите, чтобы его убили прежде, чем вы возьмёте Гнедича, — сказала Милава Ратмировна. — Потому что ловчак — это единственное, что связывает Гнедича с четырьмя покойниками. Без него у вас три записки печатными буквами и мальчишка с полтиной.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вы это говорите как гильдейская?

— Я это говорю как человек, который девятнадцать лет считает чужие ведомости и один раз уже не спросил, кто такой Карлыч, — сказала она. — Я доложу завтра к вечеру. Раньше не успею: у меня отчёт.

Она надела перчатки.

— Отчёта у меня, разумеется, никакого нет.

Наместник читал донесение и трижды переспросил одно место.

— Гильдейская чудь первого разряда, — сказал он. — В моём городе. Девять лет.

— Похоже на то.

— И Гильдия девять лет считает её утонувшей.

— Гильдия провела дознание и закрыла его девять лет назад, — сказал Ремизов. — Я читал. Оно велось честно и было бестолковым.

Тучков-Заречный отложил лист.

— Что вам нужно?

— Сорок человек и две недели.

— Сорок?

— Он уходит из города или уже ушёл, — сказал Ремизов. — Если ушёл — мы его потеряли. Если уходит — уйдёт по одной из четырёх дорог, и на каждой должен стоять пост, который смотрит не на людей, а на телеги с крытым верхом.

— А если он в городе?

— Тогда он сидит, — сказал Ремизов. — И тогда мне нужно, чтобы в городе перестали сдавать углы за наличные без записи. Это ваше распоряжение, не моё.

Наместник посмотрел на него устало.

— Вы просите меня объявить в городе перепись жильцов.

— Я прошу вас обязать домовладельцев записывать съёмщиков. На месяц.

— И вы понимаете, что это ударит по тем самым людям, которых он и убивает?

Ремизов помолчал.

— Понимаю, — сказал он.

— Всякий, кто прячется, будет вынужден или назваться, или ночевать на улице, — сказал Тучков-Заречный. — А сейчас листопад.

— Понимаю.

— И вы всё равно просите.

— Я не прошу, — сказал Ремизов. — Я вам это назвал, чтобы вы отказали.

Наместник долго на него смотрел.

— Отказываю, — сказал он.

Степанида в тот месяц завела привычку не ложиться, пока он не придёт.

Ремизов возвращался в двенадцатом часу, в первом, однажды в третьем — и всякий раз в кухне горела лампа, и всякий раз кухарка сидела за столом и штопала что-нибудь, чего чинить было не нужно.

— Ты ложись.

— Лягу.

— Степанида.

— Я говорю: лягу, — отвечала она и не ложилась.

На третьей неделе он не выдержал.

— Ты чего не спишь?

Степанида отложила штопку.

— Ты по ночам ходишь по городу, — сказала она. — А по городу ходит человек, который людей убивает.

— Он убивает тех, кто прячется.

— А ты кто? — спросила кухарка.

Ремизов открыл рот и закрыл.

— Ты в этом городе никто, — сказала Степанида, и в голосе у неё не было ни жалости, ни упрёка. — По бумагам ты начальник, а по правде — приезжий без роду. У тебя тут ни матери, ни брата, ни свата. Ежели ты завтра пропадёшь — кто заявит?

— Ты, — сказал Ремизов.

Она посмотрела на него.

— Я, — согласилась Степанида. — Вот я и не сплю.

Через восемь дней стало ясно, что он не ушёл.

Утром в четверг в мезонине на Тележной нашли четвёртого.

Его звали Игнатий Сазыкин, ему было двадцать четыре года, он снимал угол под именем Игнатия Ветрова и прятался от рекрутского набора.

Убит был тем же — сзади, сверху вниз, тяжёлым и узким.

Ремизов стоял в этой комнате и смотрел на подвёрнутый углом половик у порога.

Половик был подвёрнут одинаково во всех