"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он загнал это обратно.

«Не спеши, — сказал он себе. — У тебя два столбца цифр и лекарь, который сам сказал, что в чародействе не понимает. Ты за год трижды был уверен и трижды ошибался: истопник в остроге, племянник в игорном доме, купец на именинах. Ты не станешь строить на двух столбцах».

Он взял перо и приписал внизу листа одну строку — как приписывал всегда:

«Проверить. Что мерят и когда мерят. Кто мерил меня».

Потом отложил лист, задул лампу и полтора часа не мог заснуть.

Северьяна Гнедича искали неделю и не нашли.

Он числился в мещанской книге Стрежня — приписался восемь лет назад, — и по книге жил в собственном доме на Овражной, и дома этого не было.

То есть дом был. В нём жила семья портного, купившая его пять лет назад у мещанина Гнедича, и портной показал купчую.

— А сам он куда съехал?

— Не сказывал, — развёл руками портной. — Деньги взял и ушёл.

В мещанской управе адреса не меняли с восьмого года. В податной книге он числился по промыслу «извозный», и налог платил исправно, каждый год, лично, наличными.

— Кто принимает?

— Приказчик у окошка.

— Он его помнит?

Приказчик помнил.

— Тихий такой, — сказал он. — Немолодой, в тёмном. Придёт, заплатит, распишется и уйдёт. Восемь лет ходит.

— Как расписывается?

— Полностью. Гнедич Северьян Кузьмич.

Ремизов посмотрел на подпись в книге и подумал, что впервые за год ищет человека, который не прячется — а просто живёт так, что его никто не ищет.

— Он в городе, — сказал Ремизов. — Он платит налоги, расписывается своим именем и не съезжает из мещанской книги.

— И при этом мы его не найдём, — сказал Кулага.

— Найдём. Только не по бумагам.

Он развернул на столе план.

— Тихомир Спиридонович, Кондратий Фомич, Сазонов. Думаем вслух. Человек держит в городе ловчака. Ловчак — с собаку ростом, вида странного, его нельзя выгуливать по Соборной. Где его держат?

— Не в квартире, — сказал Фомич. — Соседи бы донесли.

— Не в центре, — сказал Сазонов. — На нижней стороне дворы глухие, но там всё на виду, все всех знают.

— Значит, окраина, — сказал Кулага. — Пустоши, огороды, за оврагом. Место, где стоит один дом и нет соседей.

— И, — прибавил Ремизов, — где можно держать лошадь. Он записан по извозному промыслу, и он куда-то ездит: три конца города за три месяца.

Он отметил на плане карандашом четыре области.

— Кондратий Фомич, вы у нас теперь ходите с книжечкой.

— Хожу.

— Возьмите двоих и обойдите вот эту, за Кожевенным. Не спрашивайте про Гнедича и не спрашивайте про собаку. Спрашивайте, кто в округе держит лошадь и живёт на отшибе.

— А если найду?

— Если найдёте — не подходите, — сказал Ремизов. — Запишите и вернитесь. Я вам это говорю отдельно и хочу, чтобы вы повторили.

Фомич посмотрел на него с обидой.

— Ваше высокородие, я двадцать восемь лет...

— Повторите, Кондратий Фомич.

Квартальный вздохнул.

— Найду — не подходить, записать и вернуться.

Штоф прислал за ним в четверг, и Ремизов приехал в лекарский покой, думая, что речь о четвёртом покойнике.

Речь была о девятнадцати листах.

Они лежали на столе, придавленные банкой, и рядом с ними лежал другой лист — разграфлённый, исписанный рукой Штофа.

— Я три месяца к ним не притрагивался, — сказал лекарь. — А в сентябре у меня был досуг, и я взялся, потому что вы просили. И, Андрей Ильич, я вам скажу сразу: я ничего не понял.

— Тогда зачем звали?

— Затем, что я не понял чародейства, — сказал Штоф. — А кое-что другое я понял очень хорошо.

Он придвинул один из листов.

— Смотрите. Тут столбец чисел под пометой «сторона исходная». Я в нём не разбираюсь: там дроби, и знаки, которых я не знаю.

— А тут?

— А тут, — сказал Штоф и придвинул другой лист, — столбец под пометой «якорь». И вот его я разбираю.

Ремизов наклонился.

— Это вершки, — сказал лекарь. — Первое число — рост. Два аршина пять с половиной вершков. Второе — вес, в фунтах. Третье и четвёртое — обхваты: грудь и голова. Пятое — возраст.

Он поднял глаза.

— Андрей Ильич, я двадцать шесть лет пишу такие столбцы. Это мерная запись. Так описывают человека — в рекрутском присутствии, в остроге и у лекаря.

Ремизов очень медленно выпрямился.

— Вы уверены?

— Я уверен, что это мерная запись человеческого тела, — сказал Штоф. — Мужского, взрослого. И — вот тут интереснее — я вижу, что она снята дважды.

— Как — дважды?

— Два столбца, — сказал лекарь. — С разницей. Рост тот же, обхват головы тот же, вес меньше на девятнадцать фунтов, возраст тот же.

— Что это значит?

— Что человека мерили, — сказал Штоф, — а потом померили ещё раз, и за это время он потерял девятнадцать фунтов и не постарел. — Он снял очки. — Такое бывает у больного. Долго и тяжело больного.

Клиентов искали с другого конца, и первого нашли через векселя Кожина.

Векселя лежали у ростовщика Меламуда, тихого человека с Кузнечной, который принял Ремизова в тесной конторе, заставленной шкафами.

— Кожин? — Он не стал делать вида. — Искал. Полгода искал, восемьсот рублей — деньги.

— Нашли?

— Нашёл, — сказал Меламуд. — В серпене.

— Как?

Ростовщик помолчал.

— Ваше высокородие, я вам отвечу, но сперва спрошу. Меня будут судить?

— За что?

— Вот и я думаю — за что, — сказал Меламуд. — Я денег никому не давал за противозаконное. Мне сказали: есть человек, который находит должников. Берёт двадцать пять рублей с головы, вперёд, ручается, что найдёт за месяц. Я дал двадцать пять рублей.

— Кому?

— Не знаю.

— Как это?

— Через мальчишку, — сказал ростовщик. — Приходит мальчишка, берёт деньги и вещь.

Ремизов подался вперёд.

— Какую вещь?

— Вещь должника, — сказал Меламуд. — Обязательно личную и обязательно ношеную. У меня был его шарф, он его в конторе забыл ещё весной. Я отдал шарф и двадцать пять рублей, а через одиннадцать дней мальчишка принёс записку с