Фантастика 2026-155 - Николай Алексеевич Некрасов
Всегда завораживает, когда рядом с тобой разворачиваются киносъемки. Хочется проникнуть на съемочную площадку, побродить среди актеров, заглянуть в кинокамеру и увидеть процесс глазами оператора, постоять за спиной режиссера. Почувствовать этот рабочий процесс. Удивительное это дело перевоплощение в другого человека. Тень это завораживало, а я подумал, что мне как раз все известно изнутри. Ведь это мне благодаря неизвестно чему пришлось оказаться в чужом теле и продолжить жить за прежнего хозяина, стараясь играть его роль на совершенно незнакомых мне театральных подмостках.
Я позволил Тени еще какое-то время понаблюдать за киногруппой, после чего выхватил бразды правления телом у него из-под носа. Развернулся и направился к зданию университета. Пора было делом заниматься.
На проходной сидел старый вахтер. Он сразу попросил меня предъявить или студенческий билет, или пропуск преподавателя. Так и сказал:
— А, ну-ка корочку покажь, мил человек.
Корочку то я ему показал, только совсем не ту, что он ожидал увидеть. Красная книжечка сотрудника милиции произвела волшебное впечатление. Старик вытянулся во фрунт, как новобранец, только честь мне не отдал и тут же выразил горячее согласие сотрудничать с властями. Я спросил его, где я могу найти преподавателя Веретенникова и услышал, что Христофор Евгеньевич сейчас у себя на кафедре сидят. Пары как раз кончились. Перерыв. Я узнал, как пройти на кафедру, вахтер мне объяснил, и я с ним попрощался.
Я застал Христофора Евгеньевича Веретенникова на кафедре. Он сидел за большим столом и листал толстую книгу в зеленой обложке. Это был молодой мужчина с густой черной бородой и пронзительными голубыми глазами. Его имя и фамилия и внешний облик напоминали о дореволюционной профессуре, той голубой интеллигентной косточке, на смену которой пришли энергичные, решительные советские ученые.
Я представился и попросил уделить мне несколько минут времени. Веретенников попросил посмотреть мое удостоверение. Я предъявил его. Он несколько минут внимательно его изучал, не знаю уж что он хотел там найти, состроил недовольное лицо и вернул удостоверение.
— Слушаю вас внимательно, — сказал он.
Я отодвинул стул и сел напротив Веретенникова.
— В каких отношениях вы были с покойным Яковом Пульманом? — спросил я.
— В каких отношениях, в каких, — неожиданно задумался Веретенников. — Сложно ответить на этот вопрос. Я очень уважал и любил этого человека. Он был моим учителем и наставником. Для исторической науки его смерть — это большое потрясение. Мы еще до конца не осознали, что мы потеряли.
— Я бы хотел услышать ваш ответ, а не стандартные фразы из некролога, — оборвал я его патетику.
Веретенникову не понравилось, что его прерывали. Он скривил губы, словно выпил густой лимонный сок, и сказал:
— Что же вы хотите услышать? То, что Яков Пантелеевич при условии того что дал мне путевку в жизнь, являясь моим учителем и наставником, житья мне после не давал. Всячески травил на научном поле, критиковал, придирался к моим работам, а в конце концов просто мешал моим публикациям. Вы это от меня хотите услышать? Так вам про это расскажет каждый второй преподаватель на нашей кафедре. Дошло до того, что мою работу готовили к выпуску в «Вестнике истории» и там же должна была быть опубликована новая статья Якова Пантелеевича. Когда он узнал об этом, то потребовал снять мою работу с публикации, иначе заберет свою статью. И мою работу вышвырнули из номера как нашкодившего щенка. Правда опубликовали через два номер, но это уже не суть важно. Да у нас были сложные отношения. Я всячески преклонялся перед авторитетом Якова Пантелеевича, а он старался меня раздавить, как гнусное насекомое.
Веретенников снова скривился, словно и правда увидел перед собой на столе огромного таракана.
— Почему у вас сложились такие отношения? — поинтересовался я, делая пометки в блокноте.
— Яков Пантелеевич был вообще авторитарным человеком. А я посмел бросить ему вызов и участвовать в научном диспуте, который развернулся на страницах «Вестник истории». Он мне это не простил. Тема же нашего диспута целиком научная, лежит в наполеонике и вам она будет не совсем понятна и интересна.
— А чем еще увлекался покойный профессор? — спросил я.
— История была смыслом всей его жизни. История и коллекционирование. Наверное, вы уже знаете он коллекционировал фарфоровые и костяные статуэтки советской и дореволюционной эпохи. Вот собственно все что его и интересовало.
— А скажите его коллекция была ценной?
— Любая коллекция ценна, как минимум для самого коллекционера, — уклончиво ответил Веретенников.
— А все же? — настаивал я.
— Яков Пантелеевич не любил показывать и хвастаться своей коллекцией. Но по слухам несколько его изделий были очень высокой стоимости. На такие деньги можно было три «Волги» купить.
— А вы не знаете, что это за работы? — я почувствовал, что возможно появилась ниточка, которая приведет меня к преступнику.
— Поддавшись обаянию профессора, в свое время я сам много интересовался фарфором и костью, поэтому немного разбираюсь в предмете. У Якова Пантелеевича в коллекции были работы мастера Каратаева, довоенного периода. «Вий» и «Парижанка» Коростеньского фарфорового завода. Выпуск был ограниченный, а во время Великой Отечественной склад с готовой продукцией попал под бомбежку. Сохранились единичные экземпляры, поэтому они сильно дорого стоят.
— Но все же три «Волги»? Это прямо какая-то фантастика, — удивился я.
— Вот представьте себе. Коллекционеры люди с сумасшедшинкой. Они последнее готовы продать, чтобы приобрести в коллекцию нужную им вещь.
— И что есть люди, которые готовы купить эти работы за такие деньги? — с сомнением в голосе спросил я.
— Я собственно так и узнал про эти работы. Яков Пантелеевич как-то рассказал мне, что ему предлагали такие суммы за их продажу.
— А как я могу увидеть эти работы? — поинтересовался я.
— Так попросите вдову, она покажет, — удивился моему вопросу Веретенников.
— Елена Михайловна не очень разбирается в коллекции своего мужа, поэтому пока там не наведен порядок, сложно увидеть вживую, — ответил я.