Николай Берг - Лёха
Леха тоже вроде выводы сделал, особенно после разговора с Петровым. Замкнулся. Стал следить за языком: боец не раз видел, как потомок открывал было рот что-то брякнуть, но передумывал мигом и рот опять закрывал. Не дурак, значит. И в плену себя вел достойно, и в побеге молодцом, а уж разобрался с заковыристым мотоциклом, выручив всю группу, совсем как герой. Хорошо, что Семенов его не убил. Перед собой-то оправдывался, что приказ исполняет, но и не будь приказа, все равно бы не убил. И это – хорошо. Плохо то, что по ночам мерзнуть приходится. И дальше будет хуже. Можно, конечно, проситься на ночлег в деревнях, но это дело рискованное – прикатят фрицы на мотоциклетке, возьмут теплыми, сонными. Можно устраиваться в копнах сена, благо сенокос прошел, и сено теперь было. Но опять же – у немцев лошадей много, насмотрелся. И берут они сено, где хотят, опять же нарваться легко, в лесу спокойнее намного. Но для леса нужны шинелки или другая теплая одежка.
Немцы, к удивлению Семенова, все, как на грех, были без шинелей, так что у них разжиться не получалось. Когда увидел давеча мертвых товарищей на телеге, мелькнула поганенькая юркая мыслишка, что наконец-то шинелки и попались, ан даже на первый взгляд стало ясно – нет. Не будет поживы. Раненых положили в спешке прямо на голые доски, не прикрыли ничем, так что единственное, что на секунду привлекло внимание, – так это странноватый старомодный латунный знак на рваной гимнастерке того, что лежал ближе к лошадке. И надпись была на этом знаке непривычная (а Семенов, после того как его научили грамоте, жадно читал все, что на глаза попадалось) и гласила: «Честному воину Карельского фронта»[84]. Видать, редкостью были на Карельском фронте честные воины, раз их такими знаками награждали. В возрасте был этот мужик, двое других умерших раненых его моложе, да вот только обмундирование на всех троих было залито кровищей и порвано, словно их собаки трепали стаей. И на троих было три ботинка, к тому же тот волосатый, на ком была пара, ухитрился еще при жизни так башмаки расшлепать, что они уже каши просили, отвалив подметки, неаккуратный был человек. И ремней у покойников не было, и карманы пустые, и никаких сумок. В общем, нечем с них поживиться, кроме дранины, которой только пол мыть, а чинить – ниток не напасешься. Хорошо еще, полуживая лошадка имелась.
Семенов немного пришел в себя. Спросил старательно облизывающего трофейную ложку, словно на ней поджарка мясная прилипла, Жанаева:
– Харчи все кончились?
Бурят кивнул. Но спрашивать ничего не стал, с пониманием человек. А городской шебутной Середа не утерпел:
– Вид у тебя, словно ты черта увидел. Не нашел деревню поблизости?
И тут же сконфузился. Потому что понял – одной фразой сморозил сразу несколько глупостей.
– Что ее искать, иди себе по дороге – так и упрешься.
– Поговорить не получилось?
– Почему не получилось? Очень хорошо поговорил. Старичок такой вежеватый попался, на телеге ехал. Лошадку нашу ему сторговал, по рукам ударили; много не даст, зараза, но сыты будем и кожушком разживемся. Я ему не сказал, что нас несколько, сказал, что один я.
– Умно, – поощрил внимательно слушающий бурят.
– А то, – без улыбки ответил Семенов.
Помолчали, причем боец заметил, что любопытство ест поедом всех его товарищей, но вопросы задавать не спешат, ждут, когда сам разродится. А он сам не знал, как внятно рассказать о том, что произошло, сам еще в себе не разобрался.
Сначала-то все шло прекрасно: следы попутал на всякий случай, от детишек, которые в лесу грибы собирали, благоразумно уклонился, решив, что с мелочью этой, тем более девчонками, кашу не сваришь. Напугаются только, дурехи, незнакомого человека, не ровен час, визг поднимут. Пропустил, сидя у дороги, бабу, лицом ему не глянувшуюся, потом еще какого-то мужика в кепке и пиджаке, а вот к старичку благообразному вышел, оставив винтовку неподалеку, чтобы не пугать зря. Дедок оказался тороватым, спорили долго, торговались от души, словно с цыганами на ярмарке, потом ударили по рукам, объяснил старичок, как его дом найти, растолковал, как незаметно с задворок подобраться, чтобы соседям на глаза лишний раз не попадаться; договорились, что придет Семенов ночью, а дедок будет лучинку палить у окошка и дверь оставит незапертой. Даже табачком-самосадом угостил, опять же сала пообещал, помимо картохи и хлебца. В общем, удачной получилась встреча, результативной, как говаривал покойный Уланов. Дальше Семенов опять же на всякий случай не пошел прямо к лагерю с товарищами, а добрался кружным путем, приговаривая про себя, что бешеной собаке семь верст не крюк. И уже будучи неподалеку от лесного привала – нарвался. Знал бы – седьмой дорогой обошел, но задним-то умом все крепки…
– Нашел я, когда обратно возвращался, откуда эта телега взялась. Ну с покойниками-то, – мрачно сказал Семенов.
– Медсанбат, что ли? – уточнил Середа.
– Нет. Медсанбат – это ж, считай, как больница уже. А тут под парой елок лапник накидан слоем и ветки на елках обрублены сажени на две вверх. Да и раненых там было полтора десятка всего. Не медсанбат.
– Это что, получается, нам о полутора десятках раненых заботиться надо? – испугался Середа.
– Чего о них заботиться, они как те, что на телеге. Только померли раньше и все сразу. И не сами, не от жажды или голода, – внятно разъяснил боец.
– Не пойму что-то, мы ж по дороге видели таких чертову прорву? При нас же добивали. Ты и сам видал. А на тебе лица нет, – осторожно вступился в разговор и Леха.
Горожане, что уж тут, все им, торопыгам, суетиться… А Семенову и хотелось рассказать, и слов было подходящих не найти, и выглядеть неумехой бестолковым не было желания. Сейчас ругал себя, что унюхал все тот же запах гнусный и, подумывая о вожделенных шинелках, свернул в сторону. Вонь, конечно, неприятная вещь. Но погибшим бойцам шинели, ремни и ботинки уже не нужны, и хоронят даже без них: толковал, помнится, старшина Карнач, что по приказу положено эти вещи снимать перед погребением, а от вони легко избавиться, если дурнопахнущую вещь закопать в землю на день-два, земля любой запах в себя возьмет.
Вот что сразу удивило бойца – что первый же попавшийся ему мертвец, молоденький светловолосый парнишка со стрижкой под ноль, был совершенно голым, даже подштанников на нем не было. Только бинты да кровища. Вроде как немцы не раздевали так убитых, не видал такого, а тут вон как. Покружившись на месте, где во время боев явно был пункт сбора раненых, понял, что зря зашел – все, кто тут валялся на подстилках из пожухлого елового лапника, были обобраны до нитки, валялись голяком. Что тут произошло, никакой загадки не представляло, благо остались хорошо видные следы и от гусениц, наверное, танковых, потому как тяжело вдавило отпечатки в землю, да гильзы уже знакомые – длинненькие от немецких винтовок и коротышечные – от автоматов, очень внятно рассказали, что тут случилось.