Михаил Королюк - Квинт Лициний 2

Кроме того, было бы очень славно, если бы Вы смогли выступить с расширенным докладом на одном из наших семинаров в Москве. Для меня очевидно, хоть об этом прямо в статье и не говорится, что Вами намечена определенная программа исследований открывшегося направления – и тут явно есть что обсудить и о чем поспорить.

Я готов направить в Ваш институт письмо с просьбой откомандировать Вас на такое мероприятие в удобные для Вас сроки. В случае Вашего согласия напишите, кто Ваш научный руководитель.

Ну, и, конечно, с нетерпением ожидаю личного знакомства.

Леонид Канторович».

– И толстый, толстый слой шоколада… – пробормотал я довольно и свернул было письмо, но тут же опять раскрыл и принялся перечитывать, смакуя каждое слово. Улыбка на моем лице продолжала жить своей жизнью, то растягивая рот до ушей, то превращаясь в сардонический оскал.

– Ну, ты даешь! – папа с восхищением хлопнул себя по колену и с гордостью посмотрел на меня. – В пятнадцать-то лет! Я думал, что в пределах институтского курса уже все истоптано на сто раз. Да как в голову-то пришло?

– Представляешь, проглядели, – развел я в недоумении руками. – Нужен был взгляд дилетанта на заезженную тему. А так тут никакой особо высокой математики нет. Можно любому студенту с матмеха объяснить почти на пальцах.

– О-хо-хо… Дела… – протянул папа и поднялся на ноги. – Бери письмо, пойдем маму радовать. И, это… Ответ давай вместе писать будем.

Понедельник, 16 января 1978 года, день,

Ленинград, Красноармейская улица.

Класс, в котором наша группа уже не первый год грызла английский, прилепился под школьной крышей, словно ласточкино гнездо – тесное, но уютное. Смотрел он, хмурясь из-под нависающего желоба водостока, прямо на север, и солнечные лучи проникали сюда лишь два-три месяца в году.

Зато из растущих прямо от пола окон открывался панорамный вид на лабиринты ленинградских крыш. Казалось порой, что эта уходящая к горизонту чересполосица ржавых листов хранит в своей памяти все блюзы, что годами выколачивали из жести беспощадные питерские дожди.

Но сейчас все горизонтали зализаны снегом. Лишь кое-где встают на дыбы старые стены и рвут своей темно-желтой охрой это белое безмолвие, словно напоминая нам об особом ленинградском гоноре.

Я высмотрел в этой мешанине маковку колокольни, что пристроил Кваренги к Владимирской церкви, и стал мысленно распределять в пространстве хронотопы: вот тут, правей, скрывается музей Арктики и Антарктики, втиснувшийся в единоверческий храм странной, почти кубической стереометрии. Через квартал от него – фабрика Крупской, и, поэтому, при западном ветре здесь умопомрачительно пахнет шоколадом. Чуть левее же сходятся Пять Углов. Быть может прямо сейчас там, в закусочной «Дрова», на вечно мрачной улице Рубинштейна неторопливо похмеляется еще не уехавший Довлатов.

А вот за той трубой с осыпающейся штукатуркой – последняя квартира Достоевского, и обстановка вокруг нее на редкость соответствующая: у ограды недействующей церкви просят милостыню калеки, отираются у рынка дешевые проститутки, деловито проходит сам рыночный люд – жесткий, тертый жизнью. Забавно получается: это, пожалуй, самый несоветский пятачок города.

– … Дюха, – развернувшаяся со своей парты Тома потеребила меня за рукав, – ты что застыл?

– А? – очнулся я от дум.

Взгляд ее был исполнен укоризны:

– Сидишь с остановившимся взглядом, не откликаешься… Смотришь не на меня, – в глубине ее глаз резвились бесенята. – Я тебя спрашивала, сможешь ли сегодня в семь вечера ко мне зайти?

– Да я и раньше могу! – сразу воспылал я энтузиазмом, – а что будет? Родители уйдут в театр до полуночи и бабушку с собой прихватят? Ну, наконец-то!

Своего я добился – на Томиных щечках заиграли столь любезные мне улыбчивые ямочки.

Она попыталась принять грозный вид – свела брови и прихлопнула ладошкой по парте:

– Я тебе дам до полуночи!

Я пару раз беззвучно приоткрыл и прикрыл рот, торопливо проглатывая рвущиеся с языка фразы, но это не спасло – пошлая улыбка, растянувшаяся от уха до уха, с потрохами выдавала ход моих мыслей. Томка пару секунд непонимающе ее разглядывала, а потом, сообразив, ярко вспыхнула, словно кто-то повернул выключатель – раз, и запылала, от линии волос на лбу до ямочки на шее.

– Соколов… – прошептала, в изнеможении роняя голову на руку, – ты невозможен, Соколов… Я на тебя в комитет комсомола пожалуюсь! И в пожарную дружину!

Я рассматривал случившуюся композицию с законной гордостью Праксителя: сверкала глазами смущенная донельзя Томка, а за ней, на заднем плане, давилась всепонимающей улыбкой Кузя.

– Что, не угадал? – с фальшью в голосе огорчился я.

– Чуть-чуть ошибся, – съехидничала Тома, а затем, вмиг посерьезнев, добавила, – дядя Вадим хочет с тобой поговорить.

– О! – невольно вырвалось из меня.

Я приподнял бровь, ожидая разъяснения.

– Понимаешь… – она куснула уголок губы, что бывало с ней в моменты волнений, – я передала ему твои слова о сценарии и режиссере.

– Ага… – протянул я задумчиво, пытаясь понять, к добру ли этот проснувшийся ко мне интерес, – приду, конечно.

– Я не специально, – Тома сейчас выглядела и встревоженной, и виноватой. – Так получилось, просто к слову пришлось. Я ж не знала, что он этим заинтересуется.

– Да ничего страшного, – отмахнулся я, – не съест же он меня. Он вполне разумный мужик – понимает, что все равно ничего лучше для своей племянницы не найдет.

– Соколов… – простонала Тома и оглянулась на Яську, словно ища поддержки. Та, с трудом удерживая постную мину, мелко закивала, соглашаясь то ли с подругой, то ли со мной.

– Да, – со сдержанной гордостью согласился я, – правда, девчата, хорошая фамилия? Нравится?

От необходимости что-то отвечать Томку спас звонок и шагнувшая одновременно с ним в класс Эльвира. Класс тихо загудел – она пришла не одна, а вместе с рыжей Мэри, успевшей за короткую неделю стать местной достопримечательностью.

– Добрый день, – Эльвира сходу включила английский, – можете убрать учебники и тетради, сегодня у нас будет не совсем обычный урок. Потом программу наверстаем. Знакомьтесь – Мэри Ирвин из университета Лос-Анжелеса. Она приехала в Советский Союз, чтобы углубить свое знание русского языка и своими глазами познакомиться с жизнью советских людей. Но сегодня она любезно согласилась пообщаться с вами на английском, поэтому у вас есть редкая возможность послушать интонации и произношение носителя американского языка. Прошу вас, Мэри.