Михаил Королюк - Квинт Лициний 2

Неукротимость желаний, что заставляет делать глупость за глупостью и получать от этого болезненно-сладкую радость – да вот хоть прямо сейчас. И, рядом с этим, вроде бы взрослое стремление взять на себя ответственность за кого-то еще, прикрыть, приписать за собой – не за красивые глаза и не в надежде на тварное тепло, а просто так, для себя, для души…

Химера, как есть, настоящая темпоральная химера…

«Его превосходительство зовет ее своей, и даже покровительство оказывает ей» – выстучал я пальцами мелодию из водевиля.

Софья тем временем доклевывала крошки безе со дна коробки:

– Как семечки, – призналась, смущенно улыбнувшись, – не могу остановиться.

Наконец, она отложила ложку. Оперлась локтями на стол, сложив кисти перед ртом, и чуть подалась вперед. Взгляд стал игриво-снисходительным:

– Ну, расскажи, что принес в дневнике за четверть? Что по поведению? Девочек в классе не обижаешь?

– Об оценках, значит, хочешь поговорить… – сладко улыбнулся я в ответ. Она тревожно заёрзала на стуле, что-то учуяв в моем тоне. Я выдержал паузу и продолжил, – давай, расскажи тогда, почему не даешь больным указания аспирин молоком запивать.

Она открыла рот, собираясь что-то сказать… И закрыла. Потупилась и потянулась долить чаю в наполовину полный еще стакан.

Я тихо порадовался. Умение вовремя промолчать дается лучшей половине человечества настолько плохо, что редкие исключения из этого правила заслуживают к себе особо бережного отношения – наподобие существ, внесенных в «Красную книгу».

– И мне добавь, – закрыл я тему и еще раз покрутил головой, вглядываясь уже в детали.

Со шкафа, что отгораживал кровать от двери, на нас свысока поглядывал видавший виды рыжий чемодан с округлыми латунными уголками-накладками. Из-за него высовывались рукояти бамбуковых лыжных палок с потертыми лямками. На открытой сушилке, что на подоконнике – посуда вразнобой. Среди нескольких алюминиевых ложек и вилок откровенно столовского вида выделялся своим добротным блеском штопор. Стопка разномастных книг рядком.

Я пригляделся к названиям на корешках и поперхнулся.

– Ой, вэй'з мир… – схватился за голову, – какой же я идиот!

– Есть такое, – согласилась Софья степенно, – а как догадался-то?

Я обескураженно потер лоб кулаком. Сколько сил брошено не на то, сколько времени протекло зазря между пальцами… А ведь мог бы и сам сообразить, без подсказки!

– Ты стенографию изучаешь? – спросил у девушки.

– Что? – она явно не ожидала этого вопроса. – Ну, да, ходила на курсы…

– Сложно? – спросил я просто что бы что-то сказать. Какая, на самом деле, мне разница, сложно или нет? Для меня – нет.

Эх, а ведь мог бы на каникулах не строчить тетради стопками, а стенографию изучить – и те же самые обзоры просто полетели бы, и еще время осталось…

Я разочарованно вздохнул и прислушался к объяснениям.

– …сокращение написания букв, большую часть гласных выкидываем, на окончание слов по одному из специальных символов – и сразу раз в пять запись идет быстрей. Смотри, – она с энтузиазмом выхватила из стопки тетрадь и потрясла ею перед моим носом, – вот, мой конспект последней лекции в Малом Эрмитаже по прерафаэлитам – два часа всего на трех листах уместилось… Что?

Я молча смотрел на нее.

– Ну, чего? – она еще раз дунула вверх, сгоняя непокорную прядь.

– Прерафаэлиты, значит? – уточнил я, с трудом удерживая голос спокойным.

Она поняла. Прищурилась:

– Думаешь, если тетя здесь вот так живет, то она совсем идиотка?

– Нет… Но… – я смешался, – ты и прерафаэлиты…

Ее глаза подернуло хмарью близкого уже шквала, и я выпалил с жаром, не задумываясь:

– Слушай, извини дурака. А? Виноват, правда. Осознал, каюсь.

Выражение острой обиды в глазах напротив заколебалось, словно решая, разразиться взрывом или нет, а потом перетекло в усмешку:

– Эх, пользуешься ты моей девичьей слабостью… Ладно, за «Фигурный» торт я еще и не то могу простить.

– За этот или за следующий? – выдохнул я с облегчением.

Вот ведь, зараза, давно так по ушам не огребал… И, что обиднее всего – заслуженно.

Ее взгляд посерьезнел:

– Кстати, на обедах экономил или у родителей стянул?

Я вольготно откинулся на спинку стула, сцепил пальцы за затылком и обрадовано сообщил:

– О, с тебя тоже вира.

– Вот как… – она задумчиво потеребила мочку, – для овощебаз, донорства или укладки рельсов по ночам ты еще молод. Ну, давай, быстро придумывай.

– Двойная вира, – с удовольствием огласил я, – или, даже, тройная, раз согласна была стыренное есть.

– Луковым супчиком возьмешь? – невинно вопросила она, и я поперхнулся.

– Да ну тебя… Неужели тут ничего интереснее нет? – и окинул ее собственническим взглядом.

– Так откуда у Буратино сольдо? – не дала она увести разговор вбок.

Я снова посмотрел на нее с невольным уважением – опять удивила.

– По правде сказать, – преувеличенно тяжело вздохнул, признаваясь, – Буратино горбатит, как папа Карло. Все сам, все своим трудом.

Скепсиса в ее взгляде хватило бы на десятерых прокурорских. Я встал.

– Как тебе эти джинсы?

– Ну… – она недоуменно передернула плечами, – ничего, вроде. Повернись… А зачем лейбл оторвал?

Я повернулся еще раз и поднял со значением палец:

– Не оторвал, а не пришил. Вроде, не велика разница в словах, а как по-разному звучит, да?

– …Врешь? – неуверенно спросила она после короткого молчания.

Я сел и усмехнулся:

– Так что не волнуйся: не голодал, и кровавый след за этим подарком не тянется. Это – несколько часов моей работы.

Она перевела взгляд на коробку «Фигурного»:

– Пять с полтиной за несколько часов? – что-то прикинула про себя и кивнула, – неплохо. А для такого молочного возраста – так очень даже впечатляюще. Мне начинать завидовать?

– Уй… Точно – идиот, – простонал я, опять вставая, – клинический. Ну, ладно… Только, Софи, без глупостей, пожалуйста.

Пальцы ее принялись нервно теребить полу халата.

Я прошел к сумке, что лежала у двери, и стал неловко извлекать оттуда коробку. Спину мне жег настороженный взгляд.

– Вот… – повернулся я и снял крышку, – с новым, ну, и, заодно, старым новым годом. Померь, а то я на глазок взял.

Софья с опаской заглянула в коробку.

– Ты с ума сошел… – ошеломленно выдохнула и отпрянула. Глаза ее лихорадочно заблестели.

– Софи… – с укоризной протянул я.

– Нет, – она вцепилась ладонями в сидение и решительно затрясла головой. – Нет! Мне надо будет с твоей мамой поговорить. Или, лучше, сразу с папой…