Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Джон Лафайетт. Патриарх клана, двоюродный брат моего отца, а стало быть, никакой мне не дядя, а дядя лишь по старой южной привычке называть дядями всех, кто старше и уважаемей. До войны он держал в стальной руке все обширные дела клана: рис, хлопок, порты, верфи, векселя, банки и половину Саванны в придачу. Ида говорила об этом почти шёпотом, словно опасалась его и через сто пятьдесят лет: «Джон не просил, мистер Морозов. Джон сообщал». Джон не просто преумножил капитал и без того не самой бедной семьи в Саванне — он вывел её в топ-50 самых богатых семей всего Союза — не одного только Юга.

А потом пришла война. Он потерял на ней всех сыновей, одного за другим, и это, по словам Иды, сломало в нём что-то, что не ломалось ни при разорении, ни при панике, ни при смерти жены. Он не умер от болезни, не умер от горя в привычном смысле. Он дожил до дня, когда пришла весть о поражении Юга, выслушал её, кивнул, будто подтвердили давно ожидаемую новость, лег, и в тот же день умер. Дела перешли к Уильяму, моему отцу, а потом, как я уже знал, ко мне.

Я отложил ложку. Того Джона, историю которого мне пересказывали за завтраками, в этом доме ещё не существовало. Сейчас он был живым, здоровым, полным сил, и завтра должен был приехать в гости. Человек, у которого была впереди целая война, мёртвые сыновья. А я сидел за столом в чужом теле и знал про него то, чего не знал он сам. И уже понимал, что смотреть на него завтра будет трудно.

— Генри, — сказала Корделия, наблюдавшая за мной с подозрением. — Ты побледнел. Тебе дурно?

— Нет, — сказал я. — Я просто вспомнил, как именно дядя Джон не любит неожиданностей.

[1] Она открыта задолго до 1859 года (её знали поморы с XI века, а европейцы с XVI), но Артём не знает об этом, как и любой нормальный человек не энциклопедических знаний.

[2] Хосе Рауль Капабланка кубинский шахматист, 3-й чемпион мира (1921–1927).

День субботний прошёл в оглушительной панике. Началось это ещё до полудня и нарастало с каждым часом, как гул перед грозой. Дом, всю неделю дремавший в сонной неге, за одну ночь превратился в растревоженный улей. Хлопали двери, скрипели половицы, по коридорам черными молниями сновали слуги с охапками белья, серебра и хрусталя. Кто-то до блеска натирал перила, которые и без того сияли, кто-то в третий раз перекладывал скатерти, а с кухни тянуло таким количеством жареного, печёного и томлёного, что хватило бы накормить небольшой гарнизон.

Даже Хэтти ни разу не заглянула к «мистеру Генри». Вместо себя она прислала племянницу, безалаберную девчонку лет тринадцати, которая умудрилась перепутать всё на свете: мне принесла коробку сигар, а моему отцу тарелку с мясной нарезкой. За что была тут же, нещадно и с чувством, бита матерью, причём не хозяйкой, а собственной, которая примчалась из кухни на крики, не дожидаясь приглашения. Сама же Хэтти управляла громадным хозяйством особняка виртуозно, не хуже опытного дирижёра: слева она вскидывала бровь, и в столовой начинали полировать серебро, справа поднимала палец, и из подвала возникали окорока. Ключи на её поясе звенели то тише, то громче, как партитура для оркестра, где каждый инструмент знал свою партию и боялся ошибиться.

Особняк, к слову, стоял в самом городе. Я успел понять это по звукам за окном: колёса, копыта, крики разносчиков, колокол церкви на соседней площади. Семья Лафайетт жила в Саванне, поближе к порту, конторам и банкам, а плантации лежали в нескольких часах езды вверх и вниз по реке. Рис и хлопок росли там, на болотистых низинах и суглинках, и управляли ими надсмотрщики, которых нанимали, чтобы хозяевам не приходилось дышать тамошним воздухом. Считалось, что болотные испарения летом смертельны для белых, поэтому в жаркий сезон семья перебиралась на морские острова или в холмы, а зимой съезжались на охоту и сезонные балы. Вся эта география делала Лафайеттов не столько землевладельцами, сколько дирижёрами собственной империи.

Я лежал в своей комнате, куда меня загнала племянница Хэтти, отказавшись выпускать меня без приказа, и слушал. Из услышанного следовало, что дядю Джона панически боятся все. Включая, что особенно любопытно, моего отца. Если линкор «Айова», способный тремя словами исчерпать недельный лимит нежностей, при упоминании этого имени начинал бросать взгляды на часы, то фигура, которая ожидалась сегодня, была явно тяжелее. По моим прикидкам, дядя Джон тянул минимум на дивизию стратегических бомбардировщиков.

В соседней комнате, через стену, шёл военный совет.

— Мама, ну пожалуйста! — Это был голос Октавии, звонкий, срывающийся на слезу. — Можно нам к тётушке Аманде в Нью-Йорк? Хотя бы на неделю! Хотя бы на три дня! Я обещаю вести себя прилично и ни разу не упомяну Юг!

— Нельзя, Октавия.

— Тогда на охоту! В Дезерет! Я слышала, там на охоту ходят все, даже дамы!

— В Дезерете живут мормоны и гремучие змеи, и я не знаю, кто из них хуже. Нельзя.

— Тогда... тогда на поля! — Октавия перешла на отчаянный шёпот. — Хлопок собирать! Я готова, я всё знаю как это делать, я буду собирать, пока пальцы не сотру!

— Октавия…

— Или в школу! — Это подала голос Корделия, и в её интонации было столько трагизма, что даже я, лёжа через две комнаты, проникся. — В самую строгую, с латынью! Мама, мы согласны на латынь!

Наступила пауза. Судя по её длине, предложение о школе было признано таким выходящим из ряда вон, что мать на секунду лишилась дара речи.

— Девочки, — сказала наконец Агата, и голос её был мягким, но с непреклонной сталью в голосе, каковая бывает только у южанок из самых хороших семей — Это ваш крест и ваша обязанность перед семьёй Лафайетт. Дядя Джон приезжает, и вы будете встречать его в лучших платьях, с лучшими манерами и с улыбкой. Это не обсуждается.

— Но мама...

— Не обсуждается.

Кто-то тихо всхлипнул. Кто-то шумно вздохнул. Хлопнула дверь, и по коридору пронеслись шаги, лёгкие, отчаянные, уносящие своих хозяек в спасительное убежище спален. Я лежал и смотрел в потолок, и мне вдруг стало ясно, что «смотрины» назначены не сёстрам, не отцу и не гостям. Смотрины назначены