Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Наступила тишина: густая, звенящая, такая, в какой слышно, как тикают часы в соседней комнате и как Октавия сглатывает.
И тогда двери распахнулись, и вошла Хэтти. Она шла первой, величественная, как флагман флота Его Величества, с ключами на поясе, притихшими до боязливого шёпота, и за ней, строем, по двое, потянулась кухонная прислуга в белых передниках. Четверо мужчин несли огромное серебряное блюдо, а на нём, на подушке из зелени и печёных яблок, лежал гусь: румяный, лаковый, глянцевый, с хрустящей корочкой, пахнущий так, что у меня, три недели питавшегося бульоном, дрогнули колени. За блюдом несли запечённого целиком осетра, с лимоном и укропом, окорок с гвоздикой, миски с рисом, кукурузным хлебом, зеленью и соусами. Хэтти поставила блюдо перед отцом, отступила на шаг и выпрямилась. Взгляд её, скользнув по столу, на секунду задержался на мне. И в нём читалось: «Только попробуйте не съесть». Отец оглядел гуся, как командующий оглядывает поле перед сражением, и взял нож.
Когда с гусем было покончено, я понял, что скоро умру. Не фигурально: три недели бульона не подготовили мой желудок к подобному штурму, и он подавал сигналы бедствия на всех частотах. Хэтти, разумеется, следила. Её взгляд с другого конца стола говорил ясно: гуся вы съели, окорок осилили, теперь осетра, и без разговоров.
Долг есть долг. Я взял кусок.
Осётр оказался божественным. Плотное, нежное, чуть жирное мясо, которое таяло на языке, с лимоном и укропом, с тонкой горчинкой дыма. Я жевал медленно и с уважением, как жуют то, что стоит любых последствий.
— Наш, — заметил отец. Это было почти пространное высказывание. — С Огичи.
— Наши артели берут его там с тридцатых годов, — добавил дядя Джон, не поднимая глаз от тарелки. — При деде начиналось с трёх лодок и одной неводной снасти. Теперь там коптильни, бочки, отправляем в Нью-Йорк и Ливерпуль. Икра идёт в Париж. — Французы любят чёрную икру, — сказал он. — А мы любим платёжеспособных клиентов.
Мэй слегка поморщилась: слово «платёжеспособных» за столом было близко к непристойности, но промолчала.
К этому времени за столом всё изменилось. Свечи оплыли, хрусталь потеплел, разговор потёк лениво, о погоде, о священнике, о дальних кузинах. Октавия наконец позволила себе улыбнуться по-настоящему, Корделия перестала держать спину как шомпол проглотила. Даже тётя Мэй, о чудо, расстегнула верхнюю пуговицу у горла: на одну, ровно на одну, и с таким видом, будто делала огромную уступку истории. Сёстры переглянулись, и в этом взгляде было благоговение.
Подали десерт: пирог с пеканом, кремовые тарталетки, вишню в сиропе. Хэтти, проходя мимо, тихо, но твёрдо отодвинула мою тарелку. «Доктор запретил», — сказал её взгляд. Я вздохнул.
И тут дядя Джон отложил вилку.
Не резко. Просто положил её на край тарелки, промокнул губы салфеткой и произнёс тем же ровным голосом, каким говорил о погоде:
— Уильям, что у нас с Ливерпулем? Последняя партия хлопка ушла?
Тишина за столом стала другой. Мэй поджала губы. Агата тихо отложила ложечку. Корделия, у которой чутьё было отточенное, первой поднялась.
— Мама, тётя, пойдёмте в гостиную?
Дамы встали, шелестя шёлком, и потянулись к двери, как эскадра, получившая сигнал. Уходя, Мэй бросила на дядю Джона взгляд, в котором читалось всё, что она думает о делах за десертом, но вслух не сказала ничего: это была его территория, а её территорией оставалась гостиная.
Отец тоже поднялся.
— В кабинет? — спросил он — я распоряжусь насчёт сигар.
— В кабинет, — кивнул дядя Джон и, помедлив, повернул голову ко мне. — Генри. Ты идёшь?
Отец на долю секунды замер. Я почувствовал это кожей: в этой доле секунды проскочило удивление, за которым пряталось что-то вроде гордости или тревоги.
Кабинет оказался вотчиной отца: тёмные панели, тяжёлый письменный стол, глобус на бронзовой подставке, кожаные кресла, в которых можно было утонуть вместе с портфелем. Но главным была библиотека. Книги стояли от пола до потолка, за стеклом и без, в кожаных переплётах, потёртых от чтения, а не от показной важности. Их явно читали.
Пока отец распоряжался насчёт сигар, а дядя Джон опускался в кресло у камина, как опускается в седло опытный всадник, я получил то, о чём мог только мечтать: меня оставили без внимания.
Я двинулся вдоль полок, стараясь ступать неспешно и вежливо, как ходит по чужому музею выздоравливающий юноша с дурной памятью. Гиббон, Юм, Смит, «Богатство народов» с закладками, Рикардо, Мальтус. Справочники по торговому праву, лоции, атласы. Вергилий и Гораций в оригиналах, читанные ещё, видимо, прежним Генри, потому что на полях виднелись мальчишеские росчерки. Тело потянулось к этой полке само, тёпло и виновато, как к старому другу, которого забросили. Полка с «Ливерпульскими торговыми ведомостями» и хлопковыми сводками за десять лет ничего во мне не пробудила, кроме профессионального аппетита. Вот бы туда.
За спиной щёлкнули ножницы для сигар, потянуло дымом: густым, маслянистым, с шоколадной горчинкой. Кубинские, разумеется. Блокада ещё не началась, и Гавана лежала в двух днях хода от Саванны.
— Так что там с оружейным заводиком, Уильям? — спросил дядя Джон, и в голосе его прозвучало то ленивое безразличие, за которым у таких людей обычно прячется главный вопрос вечера.
Отец ответил не сразу.
— Работает вполсилы. Штат хочет расторгнуть контракты, неисполнение и задержки уже всем надоели. Управляющий пьёт, мастера разбегаются. Килбурн, хозяин, задолжал банку, банк предложил долг нам с существенным дисконтом. Мы взяли заводом.
Дядя Джон поморщился, выпустил облако дыма и посмотрел на кончик сигары.
— Зря. Надо было брать рабами.
— Рабами? — переспросил отец недоумённо.
— Ты не знал? У Килбурна было полторы сотни душ на плантации под Огастой. Это была самая ликвидная часть долга. Люди работают, растут в цене, дают приплод. А завод, — он произнёс слово, как произносят название болезни, — бесполезные ржавеющие железки, и мастера, что уходят к конкурентам. Что с ним делать, я не знаю. Продать невыгодно, закрыть жалко, вложиться нечем. И некого поставить.
Он помолчал и добавил тише, скорее себе:
— Управляющий нужен. Не пьяница, не вор, и чтобы понимал в деле. Где ж такого взять.
Мне не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать взгляд. Он скользнул по моей спине, мимоходом, вскользь, как скользит взгляд по вещи, которая вдруг оказалась не на своём месте в доме. Один раз. Не задержавшись. Я стоял перед полкой и делал вид, что изучаю корешок «Богатства народов». Под пальцами были твёрдая кожа и тиснёное золото.