Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Насос нужен, — вмешалась Аня. Она сидела у окна, штопая рукав куртки, которую порвала о рычаг. — Ручной, поршневой. Как для воды, только клапана побольше, чтобы густоту пропускали. И прокладки кожаные не пойдут, нефть их сожрет.

— Сделаем из нашей новой «резины», — я кивнул. — Архип отольет кольца. Если с пенькой замешать — выдержат.

— Значит, план такой, — подытожил я. — Фома, как я и говорил, берешь людей, инструмент и выдвигаешься завтра. Пока земля мягкая, копаете приямки под накопители. Срубы ставите. Печи кладете. К первым заморозкам там должен быть курорт.

— Курорт с запахом преисподней, — ухмыльнулся Фома.

— Зато тепло и мухи не кусают.

* * *

В нефтяном цехе, который мы с пафосом назвали «Лабораторией № 1», пахло не наукой, а преисподней, в которой черти решили заасфальтировать сковородки.

Я стоял над бочкой с мазутом, чувствуя себя алхимиком-недоучкой. Позади меня Архип скреб бороду с таким звуком, будто точил косу, а Раевский, наш интеллигентный инженер, выглядел так, словно его пригласили на бал, а привели в кочегарку.

— Ну что, господа концессионеры, — сказал я, засучивая рукава. — Приступим к таинству превращения грязи в золото. Или хотя бы в подошву.

Процесс очистки мазута мы начали еще с утра. Это в теории всё звучит красиво: «отфильтровать». На практике это означало, что мы с Архипом и парой дюжих помощников цедили густую, вонючую жижу через слои речного песка и прокаленного древесного угля.

Мазут сопротивлялся. Он тек лениво, неохотно, забивая фильтры каждые полчаса. Мы матерились, меняли уголь, снова цедили. К обеду я был черен, как негр на плантации, а Архип смотрел на меня с немым вопросом: «Барин, а оно того стоит?».

— Стоит, Архип, стоит, — ответил я на его взгляд, вытирая руки ветошью, которая тут же стала черной. — Если мы хотим, чтобы наши колеса не развалились на первом же морозе, база должна быть чистой.

Теперь предстояло самое интересное. Химия.

В прошлом, точнее, в будущем, я знал, что в мазуте полно кислот и прочей гадости, которая сожрет любую ткань за месяц. Нужно было это нейтрализовать.

— Раевский, зольный щелок готов? — спросил я.

— Так точно, Андрей Петрович. Слабый раствор, как вы велели. Процежен через три слоя марли… простите, холстины.

— Лей.

Мы залили щелок в бочку с очищенным мазутом. Жижа зашипела, пошла мутными разводами. Я взял здоровенную мешалку — обычное весло, выструганное из доски, — и начал работать как миксером.

— Мешаем, пока рука не отвалится, — скомандовал я. — Потом дадим отстояться и сольем воду.

Архип подошел, отобрал у меня весло и начал ворочать им с такой легкостью, будто мешал манную кашу, а не сто литров вязкой смолы.

— Кашу из грязи варить — дело дурное, — пробурчал он себе под нос, но ритм держал идеально.

Я знал, почему он это делает. Не из-за жалованья и не из страха. Он просто верил. Верил, что этот сумасшедший барин, который притащил в тайгу паровые машины и заставил Демидова плясать под свою дудку, знает, что делает. Это доверие давило на плечи похлеще любого атмосферного столба. Ошибиться было нельзя.

Когда щелочная вода была слита, мы перешли к огню.

На дворе, под навесом, уже был сложен очаг. На нем стоял широкий, низкий котел — бывшая ванна для закалки клинков.

— Огонь малый! — крикнул я кочегару. — Едва-едва чтоб лизало дно. Если перегреем — полыхнет так, что до самого Екатеринбурга светло будет.

Мазут перелили в котел. Он заблестел на солнце черным зеркалом.

Я приладил к краю котла медную трубку, изогнутую буквой «Г», второй конец которой уходил в ведро с водой.

— Это зачем? — спросил Мирон Черепанов, который крутился рядом, с интересом наблюдая за процессом.

— Чтоб легкие фракции отводить. То, что испаряется, лучше сконденсировать, чем дышать этим. Нам с вами легкие еще пригодятся.

Нагрев пошел. Над котлом поплыло марево. Запах изменился — стал резким и удушливым, с нотками горелой резины.

Раевский стоял рядом с часами и тетрадью. Он был в своей стихии. Для него это была не грязная работа, а эксперимент.

— Температура? — спросил я, макая палочкой и стряхивая каплю на камень. Капля зашипела.

— Градусов сто двадцать, по ощущениям, — прикинул я. Термометра у нас не было, приходилось работать «на глаз» и «на плевок». — Держим так. Пусть лишнее выкипает.

Час. Два.

Массе в котле становилось тесно. Она пузырилась и густела. Мешать становилось все труднее.

— Хватит! — скомандовал я. — Снимайте с огня. Теперь самое главное. Наполнители.

Мы заранее подготовили ингредиенты. Глина — белая, жирная, смолотая в пудру. Зола — чистая, березовая и просеянная через сито для муки. И сажа — жирная, черная копоть, которую мы соскребали с труб всю неделю.

— Глина даст вязкость, — комментировал я, пока Архип сыпал порошок в густую смраду. — Чтобы форму держало.

Масса жадно поглощала белый порошок, становясь серой и грязной.

— Зола, — скомандовал я. — Чтобы не липло к рукам и всему на свете.

Следом полетела сажа.

— А это — крепость. Углерод, братцы, всему голова.

Я мешал уже сам, чувствуя, как весло вязнет. Это больше напоминало замес крутого теста на пряники, только черного и вонючего. Руки гудели. Пот заливал глаза.

— Всё, — выдохнул я, бросая весло. — Остывает.

Мы смотрели, как варево в котле перестает парить и застывает, превращаясь в плотную, матовую субстанцию.

Когда температура упала настолько, что можно было терпеть рукой, я зачерпнул комок. Он был теплым и податливым, как разогретый воск, но гораздо плотнее.

Сжал в кулаке. Разжал. На ладони лежал черный слепок моих пальцев. Четкий, как гипсовая отливка. Я нажал пальцем — вмятина осталась, но края чуть спружинили назад.

— Не липнет, — удивленно сказал Архип, трогая массу.

— Сухо, — подтвердил Раевский, записывая в журнал.

Я оторвал кусок и со всего размаху швырнул его об верстак.

Звук был глухой — шмяк. Комок расплющился в лепешку, но не треснул и не разлетелся брызгами.

— Живучая, зараза, — хмыкнул я.

Взял молоток и ударил по лепешке. Молоток отскочил, едва не дав мне в лоб. На черной поверхности осталась вмятина, которая на глазах начала медленно выправляться.

— Ведьмино тесто, — вдруг сказал Архип.

Я