Сталинград - Константин Градов

— Поздравляю, майор. — Он не отпустил руки сразу. — Заработал. И Звезду заработал, и условие своё заработал — потому что прав. Иди к машинам. Приказ объявлю перед строем, как положено, а это — между нами.

* * *

К стоянкам я шёл через мёртвое поле, мимо чужих капониров и засыпанных снегом остовов транспортников, которые мы полгода ловили в воздухе, а теперь они стояли тут рядами, и снег насыпался им в открытые грузовые люки.

Семёрка стояла в дальнем чужом капонире, том, что Гончаренко выбрал ей за тепло. Капот у неё был голый — той льняной обмотки, что Прокопенко вёл по картеру внахлёст и сам пропитывал на ладони отработкой, чтоб не дубела на морозе, никто так и не вернул, и Гончаренко, принявший машину из БАО, мотать её по-своему не стал, а решил, что и так греется, мороз отходит. Рука моя за эти недели отвыкла искать под собой на капоте знакомый чёрный валик, отвыкла так же, как отвыкла и на сборе называть правым ведомым того, кого справа уже полгода не было.

Гончаренко возился у консоли — той, с двумя заплатами в одно место, что битая зенитка любила метить, как дятел одно дерево. Он услышал меня, разогнулся, сунул отвёртку рукоятью вниз в нагрудный карман комбинезона.

— Готова на завтра? — спросил я.

— Готова, командир. Масло слил на ночь в бак с подогревом, поутру залью тёплое — стылое в картере не провернёшь стартёром, а с подогретого мотор схватит сразу. — Он постучал костяшкой по консоли, у самого шва. — Заплату тут перебрал, старую сорвало по краю на последнем вылете, подложил дюраль с того хейнкеля, что у дальнего капонира гниёт, — чужой, а годный. Тяги прошёл, элерон ходит чисто, рули на ручке мягкие — отдачу сам поймаешь, как сядешь. Эрэсные балки разобрал, контакты на пускачах сухие — на морозе влага в разъёме льдом прихватывает, эрэс с балки может не сойти, так я их насухо протёр и смазкой прошёлся. — Он перевернул ладонь к формуляру, что лежал в чехле на крыле. — Распишись за вчерашнее, я ремонт зачёл.

Я взял формуляр. Прогнал глазом графы — налёт, отказы, заплаты, подпись механика круглым почерком, не тем, что был раньше. Расписался. Поставил число.

— Гончаренко, — сказал я, возвращая формуляр. — С завтрашнего пиши в графе командира не «капитан». Майор.

Он принял формуляр, поглядел на меня, и в лице у него не дрогнуло лишнего — он был чужой механик, он не знал ещё, как тут было заведено радоваться или молчать, и оттого сделал самое верное: принял к сведению, как принимают строку в наряде на матчасть.

— Понял. С завтрашнего — майор. — И, помолчав, ровно: — Поздравляю.

— И Звезду, — добавил я. Не хвалясь — чтоб он знал, как заполнять, когда дойдёт до наградного листа в формуляре. — К Герою представлен. Приказ объявят.

Гончаренко принял и это так же ровно, без слова. Потом нагнулся, достал из ящика с инструментом — из того самого ящика, где ключи лежали по росту, а ветошь была сложена вчетверо, потому что новый механик принял от старого не только машину, но и ящик, и не стал в нём ничего перекладывать, — достал гранёный стакан и фляжку.

— Тут заведено, я знаю, — проговорил он негромко. — По ордену старшина наливал. И по потере. Мне рассказали, как заведено. — Он налил, поставил стакан на крыло, у формуляра. — По ордену.

Я смотрел на стакан. По ордену и по потере — наливал тот, кого не стало у этой самой семёрки, двух суток до конца не дотянув. Наливать было кому, а пить — некому: тот, чей это был ритуал, лежал в мёрзлой земле у Конной, и стакан стоял на крыле один, без второго.

Я взял его. Выпил молча, до дна, и поставил обратно, донышком сухим к небу. Гончаренко прибрал стакан и фляжку в ящик, на их место, и закрыл крышку, и в этом движении было больше понимания заведённого, чем во всех словах.

Я отстегнул от планшета карандаш и в углу формуляра, где была пустая строка, не для штаба, для себя, написал то, что положено было записать: дату, и «майор», и одно слово — «Звезда». А потом достал из нагрудного, где лежал кисет Прокопенко, и тетрадка Резникова, и письма Тани, и три письма Веры с подписью «В.» под точкой, и всё, что накопилось там за войну, — достал и пересчитал на ощупь, не вынимая, как пересчитывают патроны перед вылетом, зная, что они на месте, и всё равно считают. Звезды там ещё не было — её предстояло получить, когда дойдёт приказ и когда найдётся, кому её привезти на отбитое поле. Но место ей в нагрудном уже было, рядом с кисетом, и я знал, где она ляжет, и какой стороной к рёбрам.

Гончаренко набросил на турель чехол — машину надо было прибирать на ночь, война войной, а семёрка завтра, может, и не полетит, но осмотреть и укрыть её было надо. Я постоял у голого капота, отдавая семёрке остывать, и думал не о Звезде, и не о майоре, и не о девяноста одном вылете на лицевой стороне бумаги. Я думал о второй колонке. О том, что Звезду дают одному, а зарабатывали её все, и большинства уже нет, и носить её мне придётся за них — за Тихонова, за Захарова, за того, кто наливал по ордену и до своего последнего ордена не дожил. То, что я знал заранее, сбылось и сошло с меня ещё второго февраля, и тянуть его дальше было нечего. А этот вес — две колонки на одном листе, девяносто один и пустые койки, — этот вес был не из будущего и не из знания, этот я заработал тут, руками, и его мне предстояло нести и на запад, и до конца, и дальше всякого конца, какой я знал.

Над полем стояла та же зимняя тишина, что и второго февраля, и на западе не было зарева, и впереди была долгая дорога, которую я тоже знал. Но это было завтра. А сегодня я был майор, и был представлен к Звезде, и взял её на своих условиях, со строем, и стоял у живой семёрки на отбитом поле, среди своих живых, и этого пока было довольно.