Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Браун чуть склонил голову, жестом приглашая продолжать, и я, наконец дав волю тому, что обдумывал ещё в вагоне по дороге сюда, заговорил быстро, по пунктам, будто зачитывал давно готовый устав:
— Постоянная рота охранения вокруг завода, отдельно от гарнизонной службы, подчинённая напрямую вам или доверенному офицеру, при чём он не должен знать, что охраняет, и доступа на завод иметь не должен. Пропускная система — у каждого работника, у каждого поставщика должен быть личный документ с подписью и печатью, без него на территорию не ступит ни один человек, будь то хоть сам генерал Ли. Пароли, меняющиеся еженедельно, известные только начальнику караула. Всех жителей в радиусе десяти миль от завода — переселить, землю выкупить или арендовать через казну штата, чтобы никаких лишних глаз и ушей поблизости не осталось вовсе. Конные патрули по периметру, днём и ночью, посменно, плотно, чтобы видели спины предыдущих. И любого, кто окажется в зоне отчуждения без документов — задерживать и допрашивать по законам военного времени, без долгих церемоний.
За столом на мгновение повисла тишина — я успел заметить, как у отца слегка приоткрылся рот, а дядя Джон, обычно невозмутимый, как скала, на этот раз позволил себе удивлённо приподнять бровь. Браун же молчал дольше всех, изучая меня тем же прищуром, каким несколько минут назад прикидывал сумму контракта, — а потом вдруг откинулся в кресле и расхохотался, громко, от души, хлопнув ладонью по подлокотнику.
— Билл, — выговорил он сквозь смех, повернувшись к моему отцу, — твой сын не перестаёт меня удивлять. Ей-богу, я начинаю опасаться за собственное кресло — ещё пара таких визитов, и мои избиратели захотят видеть губернатором его, а не меня.
Он отсмеялся, вытер выступившие от смеха слёзы уголком платка и посмотрел на меня уже серьёзно, хотя весёлые искры в глазах так и не погасли до конца.
— Отличные меры, мой мальчик. Толковые, продуманные — такие, каких я, признаться, сам бы не составил и за неделю раздумий. Сделаем в точности, как ты сказал. Я подпишу распоряжение о переселении и выделении роты уже сегодня вечером.
* * *
Дом встретил меня запахом свежего хлеба ещё с порога — Хэтти, видно, заранее знала о моём приезде и не теряла времени даром. Едва я переступил порог, как она уже спешила ко мне через холл, вытирая руки о фартук, и остановилась в шаге, оглядывая меня с ног до головы тем взглядом, каким смотрят не на хозяина, а на собственного, немного непутёвого ребёнка, вернувшегося издалека.
— Батюшки, — она поднесла ладонь к губам, и я увидел, как в глазах у неё блеснуло что-то влажное, хотя она изо всех сил старалась не дать волю слезам. — Как же вы похудели-то, мистер Генри. Одни кости да мундир на них болтается. Видать, генерал этот ваш Ли вас там вовсе не кормит.
— Хэтти, генерал Ли командует армией, а не кухней, — я улыбнулся, устало опускаясь на стул у входа, чтобы она наконец перестала нависать надо мной с этим тревожным осмотром.
— А должен бы за этим следить, — фыркнула она, ничуть не смущённая моим возражением, и тут же, не дав мне ответить, скомандовала куда-то в сторону кухни: — Делия! Неси всё, что есть — окорок тот, что вчера доспел, хлеб, масло, всё неси! — А затем снова повернулась ко мне, уперев руки в бока с притворной строгостью, за которой безошибочно угадывалась чистая, ничем не прикрытая радость. — Ну ничего, мистер Генри, ничего. Старая Хэтти вас откормит, уж не сомневайтесь. Дайте мне пару недель — от вас в мундире ничего болтаться не будет, наоборот, того гляди швы затрещат.
Я рассмеялся, впервые за долгую дорогу от Милледжвилла позволив себе просто рассмеяться, без задней мысли о порохе, охране завода или следующей встрече, — и на мгновение, глядя на её суетливо-довольное лицо, действительно поверил, что две недели дома способны исцелить куда больше, чем просто голод после лагерного пайка.
— Хэтти, увы, — я покачал головой, всё ещё улыбаясь, но уже без прежней беззаботности. — Двух недель у меня нет. Скоро мне убывать в армию.
Она всплеснула руками, явно готовясь разразиться новой порцией причитаний насчёт того, что пяти дней не хватит даже на то, чтобы как следует его откормить, но договорить не успела — из глубины дома донёсся топот, а следом в холл влетели сразу три женские фигуры, обгоняя друг друга.
Корделия вошла последней, но с таким достоинством, будто нарочно замедлила шаг, чтобы явиться подобающим образом, — остановилась в паре шагов и присела в церемонном, безупречно отработанном реверансе, как и полагалось без пяти минут невесте видного офицера.
— С возвращением, братец, — произнесла она с почти светской серьёзностью, хотя уголки губ у неё предательски подрагивали от с трудом сдерживаемой улыбки.
Октавия и Лавиния подобной сдержанности не признавали вовсе — обе разом бросились ко мне, чуть не сбив с ног, и повисли на шее одна с одной стороны, другая с другой, наперебой тараторя что-то невнятное о том, как долго меня не было, как они боялись, и правда ли, что на войне так же страшно, как пишут в газетах.
— Тише, тише, — рассмеялся я, обнимая обеих разом и краем глаза наблюдая, как Корделия, не выдержав собственной церемонности, всё же шагнула ближе, отбросив весь этикет, и тоже потянулась обнять меня, пусть и с чуть большим достоинством, чем младшие сёстры.
Последней в холл вошла мать — и на этот раз радость возвращения на мгновение сменилась во мне совсем другим чувством, куда более острым и неприятным. Агата будто постарела не на год, а на добрый десяток лет с тех пор, как я видел её в последний раз: у висков прибавилось седины, вокруг глаз залегли морщины, которых раньше не было, а сама она держалась чуть сутулее, чем прежде, будто какая-то невидимая тяжесть давила ей на плечи. В руке она сжимала распечатанное письмо, и по покрасневшим векам было видно — плакала, и не так давно.
— Мама, что случилось? — я шагнул к ней, отстраняя сестёр.
Она попыталась было улыбнуться, взять себя в руки, но улыбка вышла жалкой, надломленной.
— Пришло письмо от Форестье — нашей родни из Луизианы, — она судорожно вздохнула, комкая письмо в пальцах. — Мои племянники... Оба погибли, Генри, в один день, представляешь? Мальчики… я на руках качала совсем ещё недавно... Мне надо ехать на похороны.
— Матушка, ехать опасно, — сказал я как можно мягче, хотя знал: мягкость тут мало поможет. — Новый Орлеан под северянами уже