Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Но именно тогда, в самый разгар этой третьей, самой кровавой атаки на мост, ко мне подполз связной — молодой парень из штаба бригады, бледный, задыхающийся, с грязью и кровью на щеке, явно не своей.
— Капитан Лафайетт! Генерал велел передать — южнее, у брода, федералы переправились! Уже на этом берегу, заходят во фланг всей линии!
Вот оно. Всё это время, пока мы держали мост намертво, пока каждая новая волна разбивалась о наш огонь, как о скалу, — где-то в стороне, там, куда не доставал ни мой взгляд, ни моя винтовка, противник просто обошёл нас по воде, там, где обходить было проще и не нужно было платить кровью за каждый шаг.
Я на секунду замер, взвешивая. Мост под нами всё ещё был устлан телами атакующих, всё ещё не пройден ни одним федеральным солдатом с оружием в руках, — формально, буквально, эта переправа так и осталась за нами до последней минуты боя. Но какая разница, удержан мост или нет, если через четверть часа федералы окажутся у нас за спиной, отрезая от остальной бригады?
— Дойл! — крикнул я, уже поднимаясь на ноги в полный рост, невзирая на риск. — Сворачиваем! Организованный отход, третий эшелон первым, я прикрываю с последней группой!
— Сэр, мы же держим мост!
— Мост держать больше некому и незачем — они уже позади нас. — Я махнул рукой в сторону тыла. — Уходим сейчас, пока проход свободен, или останемся здесь навсегда. Живо!
Не было ни секунды на споры, и Дойл, к его чести, не потратил её — тут же начал разворачивать роту по заранее продуманному, ещё с утра оговорённому порядку: сначала раненые и те, кто уже расстрелял почти весь боезапас, затем основная масса, и лишь в последнюю очередь — прикрывающая группа, куда я включил себя и ещё десяток самых хладнокровных стрелков.
Отход под огнём — задача едва ли не страшнее самого боя: нужно двигаться спиной к противнику, отстреливаясь короткими перебежками, не позволяя себе ни паники, ни излишней спешки, потому что и то, и другое убивает вернее пули. Я расставил своих полукругом, прикрывающим отход основной массы роты, и мы отходили короткими рывками — залп, перебежка, залп, перебежка, — держа дистанцию, не позволяя федералам, уже начавшим спускаться с высоты позади нас, сблизиться настолько, чтобы решить дело штыками.
— WIA у переднего эшелона, двое, ходячие! — донёсся до меня голос Медоуза откуда-то сзади.
— Тащите с собой, не бросать! — крикнул я в ответ, оглядываясь на мост в последний раз.
Он так и остался за нами — пустой, если не считать сотен тел, устлавших его камни от края до края, — единственный клочок земли за весь день, который федералы штурмом не взяли, а просто обошли, потому что штурмом это оказалось им не по силам. Горькая, ничего не решающая в итоге победа: мост наш, но позиция потеряна, и через час, может быть два, весь этот берег реки всё равно окажется под федеральным контролем, потому что где-то в другом месте, за пределами моего зрения и моей власти, случилось то, что я не мог предотвратить при всём желании.
Мы отошли на новый рубеж — уже не гребень над рекой, а линия чуть дальше, у самой окраины Шарпсберга, — без паники, без брошенного оружия, без потерянных строем людей, ровно так, как и должен отходить дисциплинированный отряд, а не толпа, бегущая от страха. Дойл выстроил роту заново, пересчитал живых, доложил цифры — и цифры эти, на фоне того, что творилось у моста весь этот долгий, кровавый день, звучали почти неправдоподобно скромно.
Позже, много позже, я узнаю, что южнее нас в тот же час рушились и держались другие участки линии, что Ли весь день балансировал на грани катастрофы и всё же устоял, а к вечеру начал стягивать войска назад, за Потомак, — не из-за одного моста, не из-за одной моей роты, а потому что у армии, при всём мужестве её людей, банально заканчивались боеприпасы, провизия, резервы. Ни один отдельный капитан, сколько бы патронов он ни сэкономил, сколько бы жизней ни сберёг у одной-единственной переправы, не мог изменить этой простой, безжалостной арифметики целой кампании.
* * *
Утро после боя выдалось неестественно тихим — не той пугающей тишиной, что бывает в разгар сражения между атаками, а тишиной уставшего, обескровленного лагеря, где даже лошади, казалось, ступали тише обычного, будто боялись потревожить сон тех немногих, кому удалось хоть немного поспать.
Приказ пришёл с рассветом, без суеты, без паники — просто явился адъютант, зачитал распоряжение спокойным, нейтральным голосом, каким объявляют смену караула: армия отходит за Потомак, организованно, эшелонами, начиная с обозов и раненых. Ни слова о причинах, ни намёка на то, что мы, собственно, весь вчерашний день удерживали свои позиции — мост так и остался за нами, если уж на то пошло, и всё же приказ был однозначен: сворачиваться и уходить.
Рота восприняла это молча, без ропота, хотя я видел на лицах немой вопрос, который никто не решался задать вслух офицеру. Дойл занялся сборами, не проронив ни слова, но я заметил, как он переглянулся с Хоскинсом, а тот пожал плечами — мол, начальству виднее.
Настоящие объяснения, как это обычно бывает в армии, ходили не через приказы, а через сдержанный шёпот между офицерами — те тоже толком ничего не знали наверняка, но держались ближе к штабным, и слухи до них долетали раньше, чем до рядовых.
— Подкреплений из Мэриленда не будет, — сухо сказал один из капитанов Тумбса, поравнявшись со мной на марше, понизив голос, хотя рядом и без того никого не было. — Рассчитывали, что здешний люд к нам повалит, едва мы через границу перейдём. А тут что — горцы да немчура, сроду ни одного негра в глаза не видавшие, пашут сами не хуже мула. Им наше дело — как медведю в цирке, поглазеть поглазят, а под ружьё не встанут. Оно, может, к востоку, к заливу, где плантации да рабы, там бы иначе вышло — да мы ж туда не пошли, генерал Ли восточней Фредерика не сунулся.
Он сплюнул в пыль.
— А те немногие, кто бы и рад был, — те федералов боятся хуже чёрта. У них тут два года как войска стоят, каждого встречного-поперечного в тюрьму суют за одно слово худое про Линкольна.
— Откуда знаете?
— Так, краем уха у штабных. — Он пожал плечами, не