"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Руки подхватили влажноватую полосу ткани и смяли, скручивая рулоном.

— Я понимаю, — я мысленно дотянулся до Тьмы. — Ты… да, ты их убила. Но в этом нет твоей вины. И нет их вины. А того, чья есть, мы найдём. Я не сержусь. Не на тебя.

Потому что глупо сердиться на хищника, что у него клыки и когти.

— Поэтому, если вдруг ещё что вспомнишь, показывай. Только предупреждай, ладно.

Отклик.

И трава. Серая трава. Стойбище, которое встаёт перед глазами. Существа, что-то среднее между обезьянами и людьми. Гортанные их голоса. Вопли.

Тревога…

Суета, которая поднимается. И существа спешат собраться вместе. Над ними вспыхивает и дрожит воздух, а в следующее мгновенье в хмарь летят кривые палки. Вот только каждая оставляет в воздухе яркий свет. И хмарь отступает.

— Воспоминание?

Она молчит. Я мотаю бинты. Метелька не отстаёт. Работаем в тишине, только Авдотья Никитична, чьим заботам нас поручили, нашептывает молитву. И судя по тому следу, что остаётся на ткани, едва заметному, но всё же, молится она искренне.

И Тьма наблюдает за нами. А потом всё же решается.

— Я не понимать. Ты. Они. Я. Не говорить. До. Умереть. Потом да.

— То есть раньше ты не умела говорить?

Ну да, а с кем бы ей было вести беседы? Сами хмари, как я понял, общались далеко не словами. Да и сейчас понимать её сложновато. Как кроссворд разгадываю.

— Да.

Я ощущаю её сомнения.

И собственные крепнут. А ведь и вправду, я как-то прежде и не задумывался, как получилось, что дикая по сути тварь вполне внятно разговаривает. Ладно, с точки зрения здешних людей ненормален уже сам факт, что тварь разговаривает. Я же принял его как данность.

А ведь…

Она жила на той стороне. И людей увидела впервые, когда столкнулась с папенькой и Воротынцевым. А потом ушла в анабиоз на полтора десятка лет. И… что? Очнулась? Сожрала Громовых и с ними обрела умение беседовать?

Каким образом?

Пальцы разматывали полотно. А я думал. Старательно так думал.

Вспоминал.

Разговор? Отца и Воротынцева? Он передан именно как срез памяти. И звуки их голосов для хмари мало отличались от шелеста ветра или визга других тварей. Она их записала, как часть звукового фона.

В доме Громовых?

Примерно то же. Она реагировала не на слова, а на голоса, на тон, на присутствие Громовских теней. И воспроизводила вновь же, как воспроизводят запись. А вот потом…

— А ты помнишь, что было потом? Когда ты попыталась проглотить ту тень?

— Больно, — Тьма вздрогнула и замерла. — Нет. Не я. Я… быть. Она быть.

По чёрной поверхности пошла мелкая рябь.

— Большая. Силы много. Держать. Крепко. Жрать.

Ну, жрать они все любят, тут и спорить нечего.

— Потом больно. Сильно. Она. Я…

И опять осеклась.

Задумалась?

И я задумался, потому что в тишине подвала думалось на диво неплохо. А не могло ли получиться так, что тварей слепило воедино? Та тень, Алексея Громова, была приличных размеров. И Тьма немаленькая. Они уничтожали друг друга, но, попав в камень, могли слепиться в нечто третье? Или хмарь, сожрав противницу, могла получить её знания?

Способности?

К примеру, понимание человеческой речи?

— Сав, ты чего?

— Ничего, — я моргнул, возвращаясь к реальности, в которой пальцы скатывали мягкое полотно.

— А, ну тогда ладно, — Метелька зевнул широко. — Слушай, я вот и так и сяк кумекаю…

— И?

— Ничего не выходит. Думал, напишу, что купцом стану. Там-то всё просто. Арифметика нужна и грамота, чтоб письма писать. А латынь не нужна. Ну на кой купцу латынь? И французский тоже не надобен. Ежели бедный, он в околотке своём торговать будет. А там, небось, по-нашенски народ гутарит. А ежели богатый, то наймёт себе толмача и всё…

Скрипнула, приотворившись, дверь.

— Доброго дня, Авдотья Никитична, — этот мужчина в белом халате был мне не знаком. Его окутывало зеленоватое зыбкое марево силы. Целитель, стало быть. — Вы сегодня с помощниками?

— Как видишь, Женечка, — Авдотья Никитична улыбнулась и оперлась, чтобы подняться.

— Сидите, сидите… это же брат нашей Танечки? Сразу видно. Сам болеет, а туда же, помогать… ваша сестра всем показывает пример беспримерной самоотверженности.

Что-то он загибает.

И главное, Тьме он тоже не по нраву.

— Вижу, что это у вас семейное. Но всему своё время, своё место. Авдотья Никитична, я их заберу, хорошо? Николай Степанович просил привести… идёмте, молодые люди.

— Куда?

Я докатал бинт и сложил рулон почти такой же аккуратный, как у Авдотьи Никитичны, в стопку других.

— На осмотр, — ответили мне.

— Так осматривали вроде?

Целитель улыбнулся ещё шире и ответил:

— Что-то ему не понравилось. Вот и меня пригласил взглянуть. Вдвоём всегда проще понять, что же не так. Идёмте, молодые люди. Времени у нас не так и много…

Метелька поднялся.

И я с ним.

— Прошу, — Евгений, который так и не соизволил представиться, распахнул дверь. И сам отступил. — Дорогу наверх не забыли? А то в здешних катакомбах заблудиться легче лёгкого. Я и сам как-то почти час бродил, когда из прачечной возвращался, уже думал, что и не выберусь…

Тьма подобралась к ногам.

Дверь он за нами притворил. Руки сунул в карманы.

— Кстати, не хотите?

Карамельки.

Это были две карамельки в мятых бумажках.

— Вид, конечно, не ахти…

— Спасибо, — Метелька сгреб обе и протянул одну мне. — А то и вправду… кто бы знал, до чего это тяжкое дело, людям помогать.

Он сунул конфету за щёку, а я развернул и замер. Пахло от неё странно.

Очень странно…

— Не вкусная? — заботливо осведомился Евгений, останавливаясь. — Но это ничего… побочный эффект…

— Какой? — я попытался разжать пальцы, понимая, что они уже не слушаются.

И что я проваливаюсь.

Куда?

В никуда.

Это не было сном. Я чётко осознавал, что стою в коридоре. То есть сперва стою, а потом начинаю заваливаться, но заботливый Евгений не позволяет мне упасть.

Подхватывает и кричит, громко, надрывно:

— Беги к Николаю Степановичу!

И Метелька, вдруг растерявшись, моргает, а потом сразу срывается на бег. Я хочу позвать его, но не могу. И рта раскрыть не получается. И только из горла вырывается какой-то полувсхлип, полусип.

—