Для тебя бессмертный - Сим Симович

— Покой могилы.

— Это тоже покой.

Она посмотрела на него с жалостью. Не с той жалостью, которой одаривают калек, а с той, с какой смотрят на сильного зверя в тесной клетке.

— Ты ищешь не покоя. Ты ищешь искупления.

— У меня нет грехов. Я оружие. Оружие не грешит.

— Оружие держат руки. А у тебя есть свои руки. И сердце. Оно бьется. Я слышала.

Она протянула руку. Коснулась его груди. Там, где под гамбезоном и кожей билось огромное, мощное сердце. Тук… тук… тук…

Редкие удары. Удары молота.

Виктор замер. Дыхание остановилось. Прикосновение жгло через слои ткани.

— Оно живое, — прошептала она. — И ему больно.

Он перехватил ее руку. Осторожно. Его ладонь накрыла ее пальцы полностью.

— Не трогай. Опасно.

— Что опасно? Чувствовать?

— Привыкать.

Он отпустил ее руку. Резко встал. Огонь отбросил его тень на стену — огромную, искаженную, рогатую тень демона.

— Мне пора.

— Ты убегаешь, — констатировала она.

— Я ухожу. Война не ждет.

— Война подождет. Она вечная. А я… я здесь. И я живая.

Виктор шагнул к выходу из руин. Но остановился у камня, который сдвинул в начале.

Повернулся.

— Крыша.

— Что?

— Ты сказала, крыша рухнула.

— Да. В доме.

— Где ты спишь?

— Под навесом. Из циновок. Если дождь — мокну.

Виктор посмотрел на небо. Туч не было, но сезон дождей приближался. Зима в Святой Земле — это грязь и ледяная вода с небес.

— Я починю.

— Что?

— Крышу. В том погребе. Камень я убрал. Но там нет двери и свод, наверное, течет. Я приду. Принесу инструменты. Доски.

— Зачем?

— Чтобы было сухо.

Он не стал ждать ответа. Шагнул в темноту.

Спуск в долину был бегом. Бегством.

Она была права. Он убегал. Не от нее — от того, что она будила внутри.

«Сердце живое».

Бред. Сердце — это мышца. Насос.

Но почему тогда этот насос сейчас качает не кровь, а расплавленный свинец? Почему в груди тесно?

Жан ждал внизу, у подножия холма. Парень дрожал от холода, кутаясь в рваный плащ.

— Ты быстро сегодня, — стуча зубами, заметил он. — Что, прогнала?

— Нет.

— А чего тогда такой… такой?

— Какой?

— Будто привидение увидел.

Виктор посмотрел на Жана. Мелкий, грязный, вороватый. Человек. Слабый, жалкий человек.

Но Жан был здесь. Ждал. Не убежал.

— Пошли, Крыса. Завтра тяжелый день.

— А что завтра? Опять копать?

— Нет. Искать.

— Что искать? Золото?

— Доски. И гвозди.

Жан поперхнулся воздухом.

— Зачем нам доски? Гробы колотить?

— Крышу.

— Кому? Нам? В траншее?

— Ей.

Жан остановился. Разинул рот.

— Ты… ты серьезно? Мы на войне! А ты хочешь строить дом сарацинке?

— Она христианка.

— Какая разница! Это… это безумие, Виктор! Если узнают…

— Если узнают — убью.

Виктор зашагал дальше. Твердо. Уверенно.

Цель появилась. Простая, понятная, материальная цель. Не абстрактное «спасение души», а конкретная задача: починить крышу.

Зверь любил задачи. Зверь понимал работу.

Таскать камни. Рубить дерево. Вбивать гвозди.

Это было лучше, чем убивать. Это было созидание.

Строить. Впервые за сотни лет — строить, а не разрушать.

Они вошли в лагерь. Запах гари снова ударил в нос, но теперь он не казался таким безнадежным.

Где-то там, на холме, был другой мир. И Виктор собирался укрепить этот мир своими руками. Сделать его прочнее. Защитить от дождя и ветра.

И, может быть, защитить от самого себя.

Бертран у костра не спал. Точил нож о камень. Вжик… вжик… вжик…

Увидев Виктора, сержант поднял бровь.

— Гуляешь?

— Разведка.

— И как?

— Тихо.

— Тихо… — Бертран сплюнул. — Тишина перед бурей. Ричард приказал готовить штурмовые башни. Через три дня пойдем на приступ. Молись своим богам, здоровяк, чтобы стены упали раньше, чем мы.

Виктор прошел мимо. Три дня.

У него есть три ночи.

За три ночи можно построить дворец, если работать быстро. Или хотя бы залатать дыру в крыше погреба, чтобы одной женщине было где укрыться от дождя.

Он лег на землю. Земля была жесткой, но это не имело значения.

В голове крутилась схема. Балки. Настил. Гидроизоляция — смола или глина? Глина доступнее.

Он заснул с мыслями плотника, а не солдата.

И это был лучший сон за всю осаду.

Утро принесло не только жару, но и смерть нового сорта. Ветер, дувший с моря, стих, и над лагерем повис смрадный купол. Воздух застоялся, превратившись в бульон из бактерий. Люди начали падать прямо на построениях. Не от стрел — от слабости. Лица становились серыми, глаза проваливались, кожа горела.