Для тебя бессмертный - Сим Симович

Он встал рядом. Жест рукой — «отойди».

Елена отступила, вытирая руки о подол платья.

Виктор присел. Пальцы — стальные крючья — нашли выступы в шершавом камне. Спина напряглась. Ноги уперлись в землю.

Рывок.

Без стона. Без видимого усилия. Только жилы на шее вздулись канатами.

Камень скрежетнул, неохотно поддаваясь чудовищной силе, и перевернулся, отлетая в сторону. Глухой удар о землю сотряс подошвы.

Путь открыт.

Виктор выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на нее.

— Тяжелый, — констатировал факт.

— Для меня — да. Для тебя — пушинка.

Она смотрела на него не как на спасителя, а как на стихийное бедствие, которое решило помочь.

— Зачем тебе туда? — кивок на темный провал входа.

— Там сухо. И прохладно. Можно хранить травы. И… спать, если наверху станет опасно.

Она подошла к входу. Заглянула внутрь.

— Спасибо. Я билась с ним два дня.

— Два дня ты тратила силы на камень. Глупо.

— У меня нет выбора. Я одна. Приходится быть сильной. Или упрямой.

Она повернулась к нему. Луна освещала лицо, делая его бледным, почти прозрачным.

— У тебя пустые руки сегодня, — заметила она.

— Охота была плохой. Пустыня пуста.

— Ты пришел не за водой. И не принес еды. Зачем?

Вопрос повис в воздухе, звенящий, как натянутая струна.

Виктор молчал. Слов не было. Язык солдата беден на описания чувств. Как объяснить, что тянет не голод желудка, а голод другого рода?

Он шагнул к плоскому камню, служившему столом. Сел.

Это был ответ. «Я пришел быть здесь».

Елена поняла. Она не стала допытываться.

Подошла к очагу — небольшому углублению в земле, обложенному камнями. Там тлели угли.

— Садись ближе. Ночи холодные.

Она подбросила пару веток оливы. Огонь вспыхнул, разгоняя тени.

В свете костра Виктор увидел ее руки. Ссадины. Свежие царапины от камня. Грязь под ногтями.

Он протянул свою руку. Указал на ее ладони.

— Больно?

— Терпимо.

— Мазь.

— Что?

— Твоя мазь. Арника. Намажь.

Она усмехнулась. Грустная, ломаная улыбка.

— Лекарь учит лекаря?

Но послушалась. Достала горшочек. Смазала ссадины.

Запах трав поплыл над руинами, смешиваясь с дымом оливы.

Разговор не клеился. Слова были чужими, неуклюжими кирпичами, из которых трудно построить мост.

Виктор смотрел на огонь.

— Твой дом? — спросил он, обводя рукой руины.

Елена кивнула.

— Был.

Она подняла ветку, поворошила угли. Искры взлетели вверх, к звездам.

— Здесь была кухня. Там, — жест в сторону обрушенной стены, — спальня. У отца была мастерская. Он делал масло. Лучшее оливковое масло в округе.

Голос дрогнул, но не сломался.

— Мать ткала. У нас был станок. Большой, дубовый. Он горел долго. Я слышала, как он трещал.

Виктор слушал. Он умел слушать. В кургане, в темноте, он слушал тишину веками. Здесь тишина была наполнена смыслом.

— Ты видела?

— Нет. Я слышала.

Она обхватила плечи руками, словно ей стало холодно.

— Я была у ручья. Стирала. Услышала крики. Побежала. Увидела дым.

Она замолчала. Глотала воздух, как рыбу, выброшенную на берег.

— Они… они ждали у дверей. Отец вышел с ножом для обрезки лозы. Против мечей. Смешно.

— Это не смешно. Это храбрость.

— Это глупость! — выкрикнула она внезапно. Глаза вспыхнули яростью. — Он умер за секунду! Просто кусок мяса на земле! А мать… они затащили ее внутрь. И заперли двери. И подожгли.

Виктор не шевелился. Статуя скорби. Он знал эти истории. Он сам был частью таких историй сотни раз. Иногда — тем, кто поджигал. Иногда — тем, кто смотрел.

Зверь помнил запах горящей плоти. Человек помнил ужас в глазах выживших.

— Ты спряталась?

— В цистерне. Старой, сухой яме для воды. Там были пауки и скорпионы. Но они были добрее людей. Я сидела там, пока крыша не рухнула. Пока крики не стихли.

Она посмотрела на Виктора. Взгляд был сухим, горячим.

— Ты спрашивал, кого я боюсь. Я боюсь людей, Виктор. Не мертвецов. Не демонов. Людей. У них нет правил. У волка есть правила. У шакала есть стая. У человека есть только жадность и жестокость.

— Я человек, — глухо сказал Виктор.

— Нет.

Она покачала головой.

— Ты не человек. Я видела твои глаза. Я видела твою кожу. Ты что-то другое. Древнее. Может, ты и есть тот самый волк, о котором забыли люди.

— Волки убивают.

— Волки санитары. Они убивают больных. И защищают своих.

Она придвинулась ближе к огню.

— Почему ты здесь, Виктор? Почему не в Европе? Не в своем холодном Йорке?

— Король позвал.

— И ты пошел? Как собака на свист?

— Как меч в руку. Меч не спрашивает, зачем его вынули из ножен. Он просто рубит.

Елена взяла прутик, начала рисовать на пепле узора. Круги. Спирали.

— У тебя нет своей воли?

— Воля приносит боль. Выбор приносит сомнения. Приказ