Василий Сахаров - Булавин

Около получаса молился царевич, этим укрепил свой дух, и покинул домовую церквушку. Он вышел из порушенного строения и огляделся. Все те же самые запустелые кремлевские палаты, в которых сейчас ютятся сенатские департаменты, походная и мундирная канцелярии, соляная контора, камер-коллегия и несколько военных складов.

«Господи, укрепи!» — подумал Алексей и, в сопровождении Мухортова и преображенцев, направился исполнять обязанности болванчика-марионетки, которую дергают за ниточки невидимые во тьме кукловоды.

Армия донского войскового атамана подошла к Воронежу одновременно с войсками Кумшацкого и Мечетина. Передовые дозоры пластунов спокойно проникли за неохраняемую городскую стену, и убедились в том, что царских войск в городе нет. Долгорукий и Боур, сволочи такие, казнив около полутора тысяч пленных казаков и горожан, отступили к еще сопротивляющейся крепости Усмань, где засели несколько сотен низовых донцов. Такого маневра от майора и генерала никто не ожидал, и было непонятно, чем он вызван. Однако уцелевшие местные жители сообщили, что в городе не было продовольствия, а шедшие из Липецка обозы были разграблены запорожцами Беловода и бурлаками Павлова. Кормить солдат и драгун стало нечем, и царские полководцы решили взять Усмань, где хранились основные запасы разбитой Третьей казацкой армии.

В связи с этим, подчинив себе все войска, Кондрат направился за ними в погоню. По дороге к нему присоединилось несколько плутонгов из Первого Волжского стрелкового полка, которые партизанили в окрестностях, и вскоре объединенные казачьи силы достигли осажденной Усмани. Небольшая крепость все еще огрызалась огнем нескольких мелкокалиберных пушек и ружейной стрельбой, но конец ее был близок. Казаки Поздеева ждали помощи, очень на нее надеялись, и она успела вовремя. Царские войска, заметив передовые дозоры булавинцев, скоренько отступили, и стали готовиться к сражению, а наши полки деблокировали Усмань, и встали на отдых. Сражение должно было состояться в любом случае, и требовалось к нему подготовиться.

Ночью, на нейтральную полосу между двумя армиями выдвинулись пластуны, и началось веселье. Мастера скрадывания вчистую вырезали секреты и караулы утомленных боями и изморенных скудным пайком царских солдат, а после этого, подобравшись к оборонительным валам на берегу реки Усмань, всю ночь перекликались с солдатами.

— Эй, робяты! — кричали наши. — Бейте своих офицеров и к нам переходите! Нечего, за царя-Антихриста свою кровушку проливать!

— Ага, — отвечали им, — мы выйдем, а вы нас в кандалы и туркам продадите!? Знаем мы про это!

— Тю! Ты чи сказився, солдат!? Яки таки турки, мы люди веры православной, и только с врагами жестоко поступаем! Беги к нам! Дадим жупан, обувку справную, фузею при тебе оставим, и станешь ты вольным человеком, а не рабом!

— Боязно и не верим мы вам!

— Это зря, у нас много бывших царских солдат, с Камышина, с Воронежа, с Царицына, и даже с Астрахани. Про полк Бернера слыхал, что в Астрахани стоял?

— Ну, слыхал, и что?

— А ничто. Солдаты своего полковника-иноземца на штыки вздели, и теперь они гвардейский полк Астраханской республики, живут вольно, довольствие получают в полной мере, и оплату в серебре.

— И много им платят?

— Пока немного, по три рубля в месяц, но обмундирование, оружие и припасы все за счет городской казны.

— Брешешь, наверное.

— Чтоб мне пусто было, именем господа Бога нашего Исуса Христа клянусь.

— А ты, по словам твоим, видать, что старовер.

— Да, это так, по старым, дедовским канонам, все обряды справляю, и на это у нас никаких гонений нет.

— Подумать надо!

Все это происходит в ночной темноте, хоть глаз выколи, и в разговор пластуна и солдата неожиданно вмешивается голос офицера, хорошо понимавшего, что здесь и сейчас происходит:

— Отставить! Ерофеев, смирно! Каналья!

— Ваш бродь, да я…

Звуки хлестких пощечин и снова голос офицера, который обращается к пластунам:

— Бунтовщики, вы еще здесь!?

— Мы не бунтовщики, но мы здесь.

— Не будет к вам перебежчиков, так что не рвите горло. Все наши солдаты и драгуны кровью ваших пленных казаков замараны, поэтому будем завтра биться, и разобьем ваше проклятое мятежное племя.

— Кто и кого разобьет, офицерик, мы еще посмотрим, а насчет солдат, я так скажу, что они люди подневольные, и грех свой искупить, в отличии от тебя, они завсегда смогут.

Офицер не ответил, и пластуны по всей линии оборонительных сооружений продолжали агитировать солдат на переход к казакам. И пока все это происходило, в крепость Усмань, на военный совет съезжались командиры булавинских полков и армий.

Мы с отцом прибыли в крепость раньше всех, лишь только стало смеркаться. Въехали в разбитые ворота, посмотрели на разрушенные стены и прошли в большую деревянную башню, стоящую по центру этого укрепрайона. Здесь отец поприветствовал командующего обороной крепости сотника Кривоноса, тут же его обнял и повысил в чине до полковника. Пока суть, да дело, расспросы и разговоры, появились чумазый и грязный полковник Павлов, и серьезный атаман Беловод, которые выползли из окрестных лесов, а за ними и остальной командный состав армии подтянулся.

Сначала, говорили про разгром Третьей армии, и Беловод с Павловым подробно рассказали о сражении под Крутиково, а Кривонос их слова подтвердил. Затем, провели разбор оборонительной операции по прикрытию Воронежа, и все присутствующие командиры признали, что Павлов и Беловод действовали хорошо, и на их месте не многие бы смогли столько продержаться. Однако были подмечены и ошибки, в частности то, что отойди запорожцы и стрелки в Воронеж, город мог бы устоять и продержаться до подхода подкреплений. Впрочем, нечего на зеркало пенять, если у самого рожа кривая, и атаманы с полковниками командиров Третьей армии виновными в падении города не считали.

Предварительный разговор был окончен. Все присутствующие помянули замученных царскими войсками людей, и приступили к планированию сражения, в котором они должны были одержать убедительную победу. На какой-то момент полковники замолчали, и пока другие думали, первым высказался Иван Павлов, кряжистый мужчина лет сорока, эдакий образ крепкого кулака с обрезом из фильмов про Гражданскую войну.

Полковники и атаманы, а всего на военном совете было около тридцати человек, сидели вокруг двух сдвинутых столов. Павлов встал и, посмотрев на Кондрата, сказал:

— Атаман, разреши, я слово скажу?

— Говори, Иван, — согласился Кондрат.