Глеб Дойников - «Все по местам!» Возвращение «Варяга»

Дополнительно рекомендуется принятие в состав вещевого довольствия вязаных подшлемников — «артурок» с откидной лицевой маской, дополнительно защищающей лицо от ветра.

(…)

Вопрос со средствами наблюдения, управления и связи, долженствующими находиться в распоряжении командиров батальонов и ниже, нуждается в дополнительном рассмотрении с учетом современного состояния телеграфа (в том числе беспроволочного), телефонии и сигнальной пиротехники. Однако же связь должна устойчиво обеспечиваться средствами батальона на всю ширину и глубину как оборонительных, так наступательных порядков, т. е. до 2 верст. На уровне до взвода весьма полезными оказались унтер-офицерские свистки, позволяющие передавать сигналы нижним чинам при умеренной канонаде.

(…)

Письмо В.K. Михаила Александровича брату (фрагмент)

Комментарии графа А. А. Толстого

…произведенные на основании скучной бухгалтерской работы по учету истраченных патронов, испорченных винтовок и пулеметов расчеты (на скуку я, впрочем, не жаловался — острых ощущений и увлекательных приключений за время осады Артура и Дальнего я хватил с лихвой) повергли меня в настоящий ужас. Я трижды проверял и перепроверял с истинно германской педантичностью собранные для меня штабс-капитаном Штаккелем цифры. Отчаявшись, я обратился к наверняка известному тебе по рассказам доктора капитану Б.[35]

Он посмотрел на меня, поверь мне, Ники, как на ребенка. Почти все цифры, к моему отчаянию, были поправлены им даже в сторону увеличения. Пять миллионов винтовок, сорок тысяч пулеметов, триста тысяч ружей-пулеметов и пистолет-пулеметов совокупно, шесть миллиардов патронов в мобилизационном запасе (и половина этого количества в ежегодном производстве во время большой европейской войны) — это непредставимо. Особенно когда вспоминаешь состояние нашей промышленности, казавшейся нам такой основательной и надежной. И ведь я еще не закончил подсчеты по расходу артиллерийских снарядов… Боюсь, что «снарядный голод» предстанет в цифрах такой ужасающей геенной, которую ты (и даже я, не испытывавший затруднений с поддержкой со стороны молодцов-артиллеристов из Артура) не можешь представить.[36] А ведь еще есть и новые виды вооружения и снабжения — механизация армии, развитие наших броневых экспериментов, удушающие газы, аэронавтика.

Кстати, известный тебе инициатор всей этой истории Р. предоставил мне при своем (крайне эффектном) прибытии в Дальний американскую газету с описанием полетов бр. Райт. За «адмиральским чаем» (зависть армии к комфорту моряков я полагаю вечной, впрочем, в капитанской каюте «Варяга» заботливо сохранен и покрыт лаком весьма крупный кусок обугленной и выгоревшей дубовой панели — память о прорыве и напоминание о «цене» этого комфорта) Р. немного рассказал мне о перспективах сих хлипких «этажерок». Говорил он со знанием дела, чувствуется его довольно фундаментальная подготовка в области воздухоплавания. По словам Р., первым человеком, с которым он хотел бы встретиться после окончания войны (за исключением тебя, разумеется) для продолжительной, вдумчивой и серьезной беседы, является неизвестный мне, к сожалению, проф. Жуковский из Московского училища.[37]

Возможно, в другое время я был бы воодушевлен открывающимися перед российской армией и флотом перспективами — но проклятые цифры повергали меня в уныние, и все чудеса науки сейчас для меня всего лишь деньги, время и люди, которых нам так не хватает для подготовки к грядущим испытаниям. Хватит ли у России сил оплатить счет, который выставляет нам неумолимое будущее? Не надорвется ли основа державы нашей — простой мужик — крестьянин, рабочий, мелкий мещанин?

Будучи брошен войною и в особенности осадою Дальнего в самую глубь народной солдатской массы, я осознал, сколь мало мы, призванные править Россией, знаем всю глубину и всю примитивность жизни огромного большинства нашего народа. Можешь ли ты представить, что некоторые солдаты из самых коренных российских губерний считают нахождение в армии (даже под неприятельским обстрелом) чудесным благом, ибо лишь в армии им впервые доводится досыта поесть (ежели, разумеется, интендант вороват хотя бы в меру)? Меня в самое сердце поразила услышанная от одного из крестьянских сынов («одноножник» — так описал он семейный свой надел, дав единственным этим метким словом полную картину) поговорка «Коли хлеб не уродился — то не голод, а голод — когда не уродилась лебеда». Однако же за столь скудно питающее его Отечество он же готов драться с необыкновенным упорством и яростью.

Воистину, народное (в особенности крестьянское) долготерпение уступает только долготерпению Господню, но если дойти до его края — несомненно, гнев народный лишь гневу Господню и уступит. И если то напряжение, которое необходимо для сохранения Отечества возложить на тяглые плечи низших сословий — может статься, что предел сей может быть достигнут и без войны. В силах ли человеческих провести Россию по тонкой грани между катастрофой военной и катастрофой экономической? Уповая на Господа нашего, я, тем не менее, знаю, что и Господь может отвернуться от России и ее владетелей, буде неприлежание их переполнит чашу терпения.[38]

Временами мне кажется, что та бездна, в которую я заглянул, соотнося скучные цифры и опыт схватки, когда от одного-единственного патрона или снаряда из миллионов может зависеть жизнь даже не одного, а сотен и тысяч человек, пожирает мои силы и волю.

Впрочем, Б. утешил меня чудной простонародной присказкой «глаза боятся, а руки делают» и предложил положить на другую чашу весов всю нашу Россию и миллионы жертв грозящей нам новой Смуты и заметил, что цена, в общем, невелика. Особенно, если, как он высказался, «немного меньше внимания уделять балету и красотам Ниццы».

Я понял, в чей огород был брошен сей увесистый камень, хотел было возразить, но не смог. К тому же Б. заметил, что во время второй, наверняка известной тебе войны горец и его санкюлоты смогли перекрыть ужаснувшие меня цифры многократно. Я уже слышал от Б. о подростках, стоящих на ящиках у станков, о женщинах, ворочающих броневые плиты во имя избежания еще худшей доли.[39]

Ники, мы просто обязаны принять все меры, чтобы нарисованные Б. картины так и остались в моем (и его, и, как я полагаю, твоем) воображении.

Ники, эта война уже близится к концу. Я не знаю, удастся ли нам избежать следующей, Б. уверен что нет, — но клянусь, я сделаю все возможное, чтобы к грядущим испытаниям мы подошли подготовленными настолько, насколько это только возможно. Ты можешь использовать меня тем способом, который сочтешь благоразумным. Я видел маленький кусочек ада, когда японцы (я не могу называть их «узкоглазыми» — я сам слишком долго вглядывался в их смерть прищурившись, через прицел, так что в плане «косоглазия» мы с ними на равных) сотнями и тысячами ложились под беспощадным свинцом пулеметов и шрапнели. И если мы допустим, чтобы так же, тысячами и миллионами, ложились под огнем русские солдаты — неважно, под немецким ли огнем, британским, своим же русским, — тогда мы действительно недостойны перед лицом Господа владеть этой землей.