Виктор Дубровский - Трое в подводной лодке, не считая собаки (СИ)

Сашке сегодня вообще-то ещё нужно было к печнику, потом к кожемякам, потом к шорнику и ещё много-много дел. Неплохо бы ещё навестить шерстобитню, поговорить с папашей того мальца-инноватора, который сделал первые валенки. Папаша как-то — и ведь не подумаешь с первого раза на такого тугодума, — очень быстро сообразил, что его сынок заработал рубль с гривенником практически на ровном месте. Взгрел сынка, чтобы тот не лез поперёд батьки в пекло, и взял дело в свои натруженные руки. Качество, конечно же, сразу стало иное, но и цену мироед держал прежнюю — рубль, да и делали только под заказ. Это Саню нервировало, не должен кусок войлока стоить таких денег, и это тоже надо было разрулить. Для начала — поторговаться. Не выйдет — растиражировать идею другим.

На производство кирпича профессионалами Сашка уже посмотрел осенью. Тот же перфекционизм, что и у Трифона. Две трети продукции из печей шло в отвал, а из оставшейся трети мастер выбирал кирпичи поштучно, осматривал со всех сторон, постукивал, прислушивался и лишь после этого отдавал на стройку. Это всё Сашке нравилось, потому что для печек ему не нужен был кирпич со знаком качества, и он отбросы скупал за треть цены. Мастер поначалу даже разговаривать не хотел, насчёт пустить в дело брак, но Сашка его уломал. И сосватал печника, видимо, в глубине души — поэта, ибо у него получались не печи, а поэмы. Пусть и не изразцовые, как в монастыре, но для сельской местности были в самый раз. Теперь надо было сосватать его ещё раз — кое-что переделать, в свете новой технологической концепции.

На все эти перемещения у Сашки ушёл весь день. Не выспавшийся, голодный, он возвращался в Романово, но ощущение того, что дело двигается, не давало ему грустить. А ещё у Анны Ефимовны появилась новая дворовая девка, взамен ушедшей на производство Глашки. Очень интересная девка, думал Саня, и муж у неё — бывший Глашкин. Это было подозрительно, но мысль никак не приобретала законченную форму.

— Пойдём, Аня, смотреть, из чего мы ткём, где собака зарыта, — сказал Саня, когда вернулся домой.

Пряжа шла самого разного калибра и качества, Калашников, судя по всему, гнал всё подряд, надеясь на барыш. «Ничего, — решил Саня, — это мы ему ещё припомним». Пробормотал, «из конины не сделаешь бифштекс». Тем не менее, — уж нельзя других-то дурней себя считать, — Анна с Глашкой уже рассортировали пряжу по сортам. Пока на два, а вообще, полагалось на пять. Пределом тонкости, которого достигали очень редкие пряхи, считался мот-девятерник, то есть 1080 нитей, который можно протащить через необручальное серебряное кольцо.

— Будем считать это высшим сортом. Ориентиром, иначе говоря, — сообщил Саня женщинам, — и вообще, с сегодняшнего дня вводим входной контроль. Если купчина привезёт ерунду — вернуть ему взад, пусть его жена из такого ткёт.

— Ничего, — сообщил он Анне, — это последний раз так. Не досмотрели.

Саня удалился опять читать умные книжки. Конечно же, в книжках написано не все. Никакая литература не заменит практики, и теперь многое Сашке придётся определять экспериментальным путём. Но всё равно, генеральная линия вырисовалась. Ещё день-два, и он нарисует производственную диаграмму, наконец-то ту, с которой и надо было всё начинать.

Он, что называется, «просёк фишку».

Январь — февраль 1726. Константин Берёзов, гуляет по городу цугом. Романов удивляет всех. Победа разума не только над сарсапариллой, но и над здравым смыслом. Ярослав, Явный Могол Внутреннего Храма, внушает. Мыш всех удивляет втройне.

«Но вместо плода и действа в Москве у мануфактуре бывши, Бурновиль близь года гулял по городу цугом и только возмущал мастеровыми людьми и заказывал (запрещал) французам русских учеников учить и самим по данному им регламенту работать; да он-же бунтовал знатно хотя всю мануфактуру остановить: купленные во Франции к вышеозначенному делу ремензы (ремизки) и ниченки (нитчёнки), без которых никаких парчей делать не можно, незнамо куда девал, хотя оные в его щете… компанейщикам в поданных книгах имянно были написаны в покупке из их денег.

И мы усмотря то его непотребство и напомня прежде от него учиненные нам вышеозначенные убытки, разсудили за благо и велели, выдав ему на Москве жалованье, которое надлежало, хотя он того и не заслужил, отпустить сюда, а здесь дали ему паспорт для проезду до отечества его».

«Есть мучительный недуг, который видел я под солнцем: богатство, сберегаемое владетелем его во вред ему».

— Прекрасные времена, прекрасный город! — восклицал Костя, лёжа на кровати.

Мыш в это время на столе чистил и смазывал винтовку, а Слава пришивал пуговицу к камзолу.

— Я бы за полгода, при таких райских условиях, стал бы лучшим другом всей русской аристократии, разбогател бы и не мучился. Славка, вот скажи мне, на кой ляд мы вообще с этими заводами закружились? Тут же, в столице, рай земной и все условия для работы. Честному предпринимателю, вроде меня, развернуться — раз плюнуть.

Слава зыркнул на него недобро, но Костя продолжал:

— Прикинь, во дворец к императрице зайти — никаких проблем. Главное — нужная одежда и морда кирпичом. Потом оказать пару-тройку мелких услуг — и мы в дамках! А придворные? Это же край непуганых идиотов. Все заняты своими мелкими проблемами, по сторонам не смотрят, что хошь бери — не хочу. Вот, к примеру, бывший граф Ракоци…

— Костя, — едва скрывая раздражение, ответил Ярослав, — не ты ли первый за Генеральную Линию голосовал?

Его больше всего возмущало то, что никогда не поймёшь, что Костя говорит всерьёз, а что — его дурацкие шутки. И где, в конце концов, кончаются его шутки, которые потом на поверку оказываются правдой.

— Ты зачем устроил этот цирк с конями? — спросил он Костю, — с золотом и с бесплатной раздачей карт?

— Поджёг муравейник. А то здесь скучно, просто болото какое-то. Застой, трясина и ряска. А так хоть какое-то развлечение. — Помолчал, а потом добавил уже серьёзно, — по двум причинам. Первая причина — дискредитировать Демидова. А во-вторых, нам, Слава, того золота сейчас не взять. Чтоб им пользоваться, надо выполнить четыре простых арифметических действия — доехать туда, накопать там, выбраться обратно, желательно живыми и вместе с золотом, и потом его продать. И при этом не попасться. Пока у нас нет на это ни сил, не возможностей.

— Ты хоть какие карты раздавал?

— Разные, в основном Колыму пропагандировал, — весело рассмеялся Костя, и тут же фальшиво пропел, — люди гибнут за металл, Сатана там правит бал! Туру-рум, ту-у-у-рурум! Те, которые поедут туда, нам протопчут тропинку. Главное, создать ажиотаж, запустить вирус золотой лихорадки, а потом уже и самим поучаствовать в мутной воде. Когда всех горячих, алчных и тупых перебьют, но, может, тракт в сторону будущего Магадана появится. Да и не очень-то оно нужно, то золото, его навалом в другом месте.