Украина - Николай Дмитриевич Соболев
Эскадрон, раскидывая снег и грязь, поскакал вверх от балки к артиллерийскому лагерю, чтобы захватить нейтральные орудия. Встречь ему застрекотал «максим», но конница успела набрать разгон и вломится в редкую офицерскую цепь — только для того, чтобы попасть под пулемет с фланга.
Нахлестывая коней, уцелевшие хлопцы уходили из-под огня, гайдамаки сразу залегли и отползали назад. За ближайшие постройки бегом стекались люди в шинелях с винтовками, готовясь к контратаке. Оставалось надеяться только на тачанки — гайдамацкая пехота побежит, к бабке не ходи.
Так и вышло, офицеры рванули вперед. Я, пытаясь унять бухающее почище набатного колокола сердце, повел десяток тачанок навстречу.
Как мы развернулись — не помню, помню только, как орал «Огонь! Огонь! Огонь!»
Десять пулеметов помножили контратаку на ноль, пришедшая в себя кавалерия довершила дело. Мы взяли артиллерийский парк, вышли к Севастопольскому кладбищу (которое я помнил сквером), и отжимали офицеров в сторону Потемкинского сада.
От Екатерининского проспекта загрохотали две пушки «трамвайных бронепоездов», разбивая баррикаду на углу Соборной площади. Я привстал в тачанке посмотреть, что впереди, и свалился обратно — пуля клюнула меня в плечо.
— Батьку! Цилый? — рванулся ко мне Лютый.
— Вроде да, — зажимал я рваный край бекеши, из-под которого сочилась кровь.
— Навищо вперед лизеш? — выговаривал мне Сидор, сдирая с меня одежду и бинтуя руку. — Сыдив бы ззаду, та командував!
— Хлопцы, батьку поранило! — покатилось по цепям.
«Вот сейчас моральный дух рухнет, и все, привет» — пронеслось в голове, но все получилось вопреки моим ожиданиям — наши отряды как подстегнули.
— За батьку за Махна! — взревело в нескольких кварталах, бухнули еще раз пушки на трамваях, загремели пулеметы. — Ура!
Неожиданный и дружный натиск переломал к чертовой матери рисунок боя, навязанный нам офицерами, где-то через час Вдовиченко совсем прижал их к берегу Днепра и добивал пулеметами.
Меня на трамвае эвакуировали в реальное училище, где выдернутый туда же доктор раскрутил намотанное Лютым, не переставая ругательски ругать «варварскую перевязку», выудил пулю, от чего я чуть на стенку не залез, обработал рану и забинтовал по науке.
Полежать и справиться с головокружением не вышло — примчался посыльный с донесением, что возбухает командир «Сичевого стрельца» и надо тащиться на вокзал.
— Вертельник где?
— Зараз знайдемо!
— Пусть заблокирует отход бронепоезда! Цистернами, вагонами, паровозом — чем угодно.
— Нестор Иванович, — тронул меня за здоровое плечо Федор Гребенко, командир таращанцев, — а давайте я попробую вам бронепоезд добыть? Ну, в благодарность?
— Да как ты его добудешь?
— Парад им устроим, — усмехнулся Федор.
Над бронепаровозом дрожал горячий воздух, пушки вернулись в походное положение, даже все бойницы, кроме одной на борт, закрылись тяжелыми крышками. Федор добрался до стальной стенки и постучал в нее. Отодвинулась заслонка, через смотровую щель на Гребенко уставилась пара черных глаз, затем грохнул засов и распахнулась толстая дверь.
Из бронепоезда вылез офицер с тремя звездочками на воротнике:
— Сотник Придыбайло, с кем имею честь?
— Поручик Гребенко, по поручению головного атамана.
— Петлюра здесь? — удивился сотник.
— Должен прибыть в течении получаса, мы получили телеграф из Кременчуга. Необходимо построится для торжественной встречи.
— Выходи строится! — проорал в раскрытую дверь сотник.
Внутри железных вагонов загремело, затопало, наружу полезли пулеметчики, артиллеристы, телефонисты, наблюдатели и паровозная бригада.
Строй бодро дотопал до вокзальной площади, где уже развернулись несколько тачанок и стояли бойцы Федора, так что сдача оружия командой бронепоезда не затянулась. Часовые, оставленные стеречь состав, тоже передали свои посты нашим людям без стрельбы.
— Принимайте машину, Нестор Иванович, — доложил Гребенко.
— Вы как, в таращу?
— Не, немцев с вами отобьем, тогда и двинемся.
— Добре.
Падал легкий снежок, когда от Соборной площади примчался очередной посыльный:
— Офицеры сдаются!
— Порубаты их усих, — тут же встрепенулся Лютый.
А вот хрен тебе. Одно дело в бою, другое — после. И не надо мне тут классовой ненавистью прикрываться.
— Сидор!
— Шо?
— Назначаю тебя ответственным за прием пленных. Никаких расстрелов, головой за каждого отвечаешь. И пошли сыскать тех морячков, что с нами остались.
— Щуся та Евгена зустричаты?
— Нет, всех ко мне.
Ну что же, Екатеринослав наш, половина дела сделана, у нас три бронепоезда, осталось только разобраться с целой немецкой дивизией.
Каждой твари по паре
Декабрь 1918, Екатеринослав
Что в немцах поражает — так это пресловутый орднунг. Вот у нас революция — бей, круши, гони гусей! Пожар всероссийский, сопряженный с бардаком и наводнением, власти нет, ну и так далее. В армии чинопочитание отменили, командиров в хрен не ставят, кругом агитаторы, и одному богу известно, что завтра конкретная часть выкинет.
А немцы? Революция, кайзер отрекся и свалил, так немецкие дивизии должны превратиться в скопища неуправляемых дезертиров? Ан нет!. Эберт чинно-благородно объявил республику (Либкнехт, правда, тоже, но спишем на излишнюю экзальтацию), договорился с Генеральным штабом, что никаких «главнокомандующих прапорщиков Крыленко» не предвидится, профсоюзы заключили соглашение с бизнесом, все довольны.
В полках и дивизиях все прошло по той же схеме: выбрали солдатские советы, включили в них офицеров. Все небоевые решения принимал совет, все боевые — командир части, опять же все довольны. Во всяком случае, именно так выглядело поначалу.
О прибытии мотовагона с делегацией нас уведомили по телеграфу, ради такого дела встретили немцев на перроне и, чтобы не откладывать в долгий ящик, провели в кабинет начальника вокзала, где их уже дожидались двое юнге и Татьяна.
Посланцы 215-й дивизии выглядели как заступающий в караул взвод — два офицера, фельдфебель, трое унтеров и десяток солдат. Но командовал один из унтеров — полноватый розовощекий немчик с голубыми глазами за стеклышками очков, чистый Йозеф Швейк, будь он чехом. Его и звали Йозефом, только фамилия подкачала — Мюллер. К тому же, он сносно говорил по-русски, и я первоначально его принял за переводчика.
— Найн, я председатель комитета дер дивизион, — чуть-чуть вздернул голову унтер, а офицеры подтвердили заявку молчаливыми кивками.
— И за какие заслуги вас избрали? — не удержался я.
Он потупил взгляд и принялся протирать запотевшие с холода очки:
— Я есть социал-демократ, депутат Ландтаг, унд кандидат для Райхстаг.
То есть де-факто комиссар от правящей партии при дивизии.
— Недурно.
— Наша дивизион избрала меня в комитет, комитет эээ… решил просить фридлих… — он вопросительно взглянул на обер-лейтенанта.
— Мирного, — сквозь зубы подсказал офицер, косясь на Татьяну, ведшую протокол.
— Йа, мирного прохода!
— Мы не возражаем, но в обмен на имущество и вооружение дивизии, — как можно радушнее улыбнулся я.
Немцев как током долбануло:
— Найн! Унмюглиш! Это нельзя!
Офицеры вообще вскочили и потребовали немедленно прервать переговоры. Унтер и еще два солдата выступили против, и некоторое время мы наблюдали, как