Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров
Сначала на улицу выскочили немецкие мотоциклы. Коляски подпрыгивали на мостовой, пулемётные стволы смотрели вперёд. За мотоциклами показался броневик. Следом шли грузовики.
Моторы ревели. Из выхлопных труб валили густые клубы дыма, расползались над проезжей частью и закрывали дома.
— Лиза! Катя! Назад! — в отчаянии завопил я.
Дочки меня не слышали.
Они улыбались и шли навстречу.
Я бросился к ним.
Бежал изо всех сил, но двигался мучительно медленно, будто воздух стал густым, как кисель. Я рвался вперёд, но расстояние не сокращалось.
Зато приближалась немецкая армада.
Уже можно было разглядеть лица мотоциклистов под касками, защитные очки, ремни на груди. Броневик шёл за ними, покачиваясь на неровностях. Над грузовиками стлался чёрный дым.
Лиза крепче сжала Катину руку. Катя засмеялась и шагнула дальше.
— Стойте! — надрывался я. — Стойте!
Они не слышали.
Пространство словно растянулось. Между мной и дочками возникла невозможная дистанция. Я видел каждую пуговицу на Катином платье, каждую ленту в Лизиных косах, но не мог приблизиться.
Рёв моторов стал оглушительным.
Первый мотоцикл подлетел вплотную.
— Стойте!
Я проснулся от собственного крика.
Резко приподнялся, и сразу схватился за автомат. Сердце колотилось так, будто я только что бежал через всю Москву.
Перед глазами ещё стояли дочери. Но надо мной склонился Зимин.
— Вовка, ты чего? — вполголоса спросил сержант. — Ты так орал. Что тебе приснилось?
Я перевёл дыхание и провёл ладонью по лицу, стирая испарину.
— Да ничего особенного, Зима. Дорогу переходил в неположенном месте.
— Вставай, нарушитель уличного движения. Твоя очередь дежурить, — Зимин улёгся на землю. — Если что услышишь, буди сразу.
— Понял.
Потянулись часы ночного дежурства.
Ветер стих, верхушки сосен почти не шумели. Из низины доносилось кваканье лягушек. Несколько раз в кустах шуршал зверёк. На траве начала собираться роса.
Издалека донесся низкий гул. Я прижал ухо к земле, но вибрации не ощутил. Седых припал к пулемёту. Климчук повернул голову в сторону просёлка.
Гул постепенно затих.
— Может, ветер в дальнем лесу? — прошептал Седых.
— Скорее всего, это самолеты, — сообразил я. — Пролетели на большой высоте.
Мы ещё долго ждали повторения. Ничего не произошло.
Темнота начала отступать незаметно. Сначала противоположная обочина стала чуть светлее. Затем стволы сосен отделились друг от друга. Небо посерело. Потом над кронами появилась оранжевая полоса.
Зимин проснулся сам, словно почувствовал рассвет. Огляделся, кивнул нам, с силой потер ладонями лицо.
— Подъем! — тихо скомандовал сержант. — Надо проверить маскировку позиций.
Разведчики выбрались из ячеек, размяли затёкшие руки и ноги.
— Круглов, Седых! Остаетесь на месте! — распорядился Зимин. — Вовка, пошли. Глянем, как ребята замаскировались.
С первым светом обнаружилось то, чего ночью увидеть было невозможно.
Позиция Панкратова скрывалась за вывороченными корнями, но у края ячейки выделялась свежая земля.
— Матвей, присыпь хвоей! — посоветовал Зимин. — Только не ровной полосой.
Панкратов принёс несколько горстей старых иголок и разбросал поверх импровизированного бруствера.
— Ну, вот, теперь вообще ничего не видно, — порадовал разведчика сержант. — Дай — ка, я на твое место лягу, проверю сектор стрельбы.
Матвей посторонился, и Зимин лег за пулемёт.
— Зима, раздвоенную сосну справа видишь? — спросил я.
— Теперь вижу, — откликнулся сержант, поводив стволом по горизонтали. — Отчетливо. Матвей, эта сосна — граница твоего сектора. В случае боя старайся за нее врагов не выпускать — они в мертвую зону уйдут и смогут с фланга подобраться.
— Понял, командир, — кивнул Панкратов.
Он снова занял свою ячейку, а мы пошли проверять, как устроились автоматчики. Гаврилюк и Кулешов отрыли неглубокие окопчики в глубине леса, метрах в тридцати от обочины. Сектора стрельбы оттуда были не такими широкими, как у Матвея. Но ближе подходящих мест не нашлось.
Я отошёл к дороге и посмотрел на них. Кулешова вообще не было видно, но за деревьями и кустами белела повязка на голове Гаврилюка.
— Гриша, тебя видно! Бинт выдает! — огорошил я следопыта.
Гаврилюк не сразу сообразил, что я имею в виду — настолько привык к повязке, что перестал ее замечать. Потом все — таки понял, что представляет собой отличную мишень, достал из кармана штанов какой — то замызганный кусок ткани и замотал им голову.
— А так, Володь?
Я присмотрелся.
— Слева край бинта виден.
Гаврилюк подтянул ткань ниже.
— Теперь?
— Нормально.
Солнце показалось над лесом. Пользуясь тем, что вокруг по — прежнему было тихо, мы с сержантом еще раз обошли позиции и придирчиво их осмотрели с разных ракурсов. При свете стало ясно, что обе пулемётные точки расположены удачно. Они находились примерно в двадцати пяти — тридцати метрах от дороги. Седых держал поворот и участок перед ним. Панкратов перекрывал продолжение до самого изгиба.
— После начала стрельбы никто не перебегает. Каждый остаётся на месте. Никаких контратак! — довольно громко, чтобы его услышали все, сказал Зимин. — Сидим на жопе и расстреливаем врага с пистолетной дистанции. Отходить без команды запрещаю!
— Поняли, командир, — вразнобой ответили разведчики.
После проверки позиций мы с Климчуком занялись зарядами. Теперь, после рассвета, следы ночной работы стали заметны.
У первого заряда край дёрна образовал слишком ровную линию. У следующего заряда почва немного просела. Если не знать, что в земле лежит тротиловая шашка, вроде бы не особо и видно, но вдруг среди немцев найдется внимательный человек. Мы засыпали неровности хвоей и пошли дальше вдоль линии минной закладки. Изредка я приседал, чтобы приглядеться поближе. Каждый раз я думал: как на это будет смотреть Янкаускас, опытный диверсант. Обычный немецкий солдат, скорее всего, пройдет мимо. Но Янкаускас мог засечь несообразности.
У последнего из зарядов лежал небольшой ком свежей земли.
— Петя, убери!
— Придираешься, Володя.
— Для этого и пришёл.
— Правильно придираешься, — вздохнул Климчук и растёр комок между пальцами.
Я еще раз посмотрел на дорогу.
Заряды закопаны вдоль одной