Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Теперь про лезвие, которым его убили. Вот тут начиналось непонятное.

Штык отпадал сразу. Наш штык игольчатый, он колет и оставляет узкий четырехгранный канал. Японский штык-нож режет, но полосой, с гладкими краями. Шашка тоже отпадала: шашка рубит с замахом, разваливает ткани широко, и замах в тихой ночи слышен хорошо. Обычный нож? Им так не сделать. Нож либо колет, либо тянет разрез по коже, и края остаются чистыми, я таких ран навидался. А здесь вход колотый, ход глубокий, поперечный, и выход рваный, будто из раны выдирали крюк. Одним протягом, с чудовищной силой. Попробуйте единым движением протащить клинок через гортань, через хрящи и связки, поперек всей шеи, до кости. Это как располосовать сырую доску. Взрослому мужчине такое почти не под силу, а тут еще и без единого звука.

Я сидел над телом и понимал, что не могу назвать оружие. Не штык, не шашка, не нож. Что-то узкое, изогнутое, страшной остроты. И за этим чем-то стояла большая сила.

— Ну что? — негромко спросил сверху Лихарев.

— Горло перерезано. Одним ударом, насквозь, до позвонков. Чем, сказать не могу. Не штык и не шашка. И не нож.

— Как это?

— А вот так, — мрачно и не по уставу ответил я.

Ничего сказать Лихарев не успел. Солдат, светивший фонарем у бруствера, шагах в пяти от нас, вскрикнул и отшатнулся так, что фонарь в его руке заплясал.

— Господи Иисусе… Ваше высокоблагородие! Под ноги гляньте! Под ноги!

Все фонари повернулись туда.

По раскисшей, подтаявшей грязи, от самого бруствера в сторону камышей, тянулась цепочка следов. Отпечатки сидели глубоко и четко, как в воске. И это были не сапоги, не лапти и не босые ноги.

Это были нечеловеческие трехпалые следы.

* * *

Я подошел и присел над ближним. Три длинных пальца, разведенные веером, и каждый заканчивался узкой вдавленной точкой. Когти. Сзади короткий четвертый упор, вроде шпоры. Длина отпечатка выходила в полторы моих ладони. Для сравнения я вдавил рядом каблук, всем весом. Мой след получился мельче.

Шаг между отпечатками был шире моего вдвое. Цепочка шла размеренно, спокойно. Будто то, что убило солдата, не убегало, а уходило.

И что же это? Человек? Ну как бы нет… у человека пятка, свод стопы, пять пальцев. Собака, волк? Еще одно забавное предположение. Увы: подушки круглые, пальцев четыре, когти тупее и короче. Кабан? Копыто. А про то, что он так не кусается, можно и не говорить. Птица? Похоже на нее, очень даже. Только местная цапля весит фунтов семь и оставляет в грязи тонкий крестик, а эти следы хорошо продавлены. Исполинская хищная птица. Или рептилия с когтями. Посреди маньчжурских плавней, зимой, в оттепель.

И еще одно. Цепочка уходила от бруствера вниз, к камышам, и там обрывалась в черной стене стеблей. А вот второй цепочки, встречной, от камыша к брустверу, мы не нашли. Не видать сейчас. Как оно сюда пришло, следы не говорили.

Зубелин присел рядом со мной на корточки. Фонарь он держал низко, над самым следом, и лицо у него было весьма напряженное.

Интересно, отчего.

— Вадим Александрович, это наверное все-таки японцы? — вполголоса спросил он. — Охотники их, диверсанты. Нарочно, для страху. Привязал к сапогам деревянные лапы и ходи, пугай гарнизон.

Мысль была очевидная и здравая, и я сам держал ее в голове с той минуты, как увидел следы. Психологическая война, дешево и сердито: один убитый часовой, и целый отряд шарахается от собственной тени. Японцы на выдумки не скупились. Да и мы хороши, сами их недавно вшами запугали.

Но при всей логичности пока что не очень складывается.

— Смотрите сами. — Я показал на отпечаток. — След глубже моего каблука, а я не пушинка. Человек с деревянными лапами на ногах шел бы вперевалку, короткими шагами, и лапы бы у него скользили по грязи, мазали. А тут шаг вдвое шире моего, чистый, без смазки, и все отпечатки под одним нажимом. И подхода нет: обратной цепочки от камыша мы не нашли. Человек ниоткуда не приходит.

— Так и зверь не приходит.

— И зверь не приходит, — согласился я. — В том и загвоздка.

Зубелин помолчал, глядя на след.

— Солдатам я про вражеских пластунов все-таки скажу, — решил он. — Пусть лучше в японца верят, чем в оборотня. С японцем хоть воевать можно.

— Скажите. Это сейчас полезнее правды. Тем более что правды у нас нет.

Из камыша не доносилось ни звука. Ни шороха, ни плеска с протоки. Тишина там стояла глухая, полная, и от этой тишины было хуже, чем от любого шума. Хоть бы не обстреляли оттуда сейчас. А то ведь могут знать, что мы здесь. Да еще и с фонарями. Тогда, правда, психологическая атака ставится под сомнение — убили часового и ждали, когда придут на место.

За спиной у меня забормотали. Страх пошел по солдатам, как огонь по сухой траве.

— Оборотень, братцы. Вот те и оборотень…

— Говорили китайцы, в плавнях черти живут. Хунхузы, и те эти места стороной обходят…

— Лисы у них есть такие, в человека перекидываются. Мне толмач сказывал: девять хвостов, и ходит ночью…

— Какая тебе лиса, дура! Лиса когтем голову не снесет! Тут вон какая лапища!

— С японцем воевать рядились, ваше высокоблагородие. А с этим… С этим пущай попы воюют!

— Молчать! — гаркнул Лихарев.

Замолчали. Но лица их мне не понравились. Эти люди месяцами сидели под обстрелами, ходили в контратаки, мерзли, тонули в грязи и не жаловались. Японца они не боялись: он понятен, у японца винтовка и штык, его можно убить. А сейчас они были готовы бежать. И не от врага, а от следа в грязи.

Лихарев тоже это видел. Он распорядился посты удвоить. Секрет отвести на полсотни шагов назад, к валу, и чтоб люди не сидели поодиночке. Тело накрыть шинелью и вынести к лазарету, утром осмотрим как следует. По камышам без команды не палить, в камыши не лазить, но если что, патронов не жалеть. Пушки тоже сориентировали на этот участок.

Солдаты зашевелились, начали выполнять. Заняться делом им сейчас было