Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов
— Господин подполковник, — забормотал толстый, глядя снизу вверх, — мы люди торговые, проезжие, мы знать не знаем…
— Знаете, — равнодушно сказал Ракитин. — И тупик за пакгаузами знаете, и помпу свою, и пломбир интендантский. Все расскажете, и с удовольствием. А приятели ваши в Харбине нынче тоже не спят: их будят. Так что спешить некуда, ночь длинная.
Он аккуратно сложил накладные и спрятал в полевую сумку. Один из жандармов уже раскладывал на соседнем столе, сдвинув приборы, чернильницу и бланки протокола. Второй пригласил в понятые хозяина гостиницы и телеграфного чиновника, ужинавшего в углу. Оба были бледные и на интенданта старались не смотреть.
Ракитин кивнул жандармам, и те шагнули к столу. Потом подошел к граммофону и снял иглу с пластинки. Наверное, он не любил итальянских романсов.
* * *
Я проснулся от крика.
В ту ночь мне почему-то спалось плохо, урывками, и сон был мутный, из тех, что почти не запоминаются. Поэтому крик выдернул меня сразу, целиком, без переходов.
Он долетел издалека, с правого фланга, тонкий и страшный, и оборвался на середине, будто его отрезали. Какое-то время стояла тишина. Потом ударили выстрелы. Три, четыре, вразнобой, торопливо. Так не стреляют по цели. Так палят в темноту, когда со страху не помнят себя.
Что за черт.
Дальше тело работало само. Сапоги на босу ногу, кольт с ящика, медицинская сумка с гвоздя, шинель внакидку. Я откинул полог и вывалился в ночь.
Темень стояла полная, беззвездная, с юга тянуло сыростью. Наступила оттепель, и ходы между валами раскисли в скользкое месиво. По нему уже бежали люди. Из землянки вынырнул Лихарев, на ходу застегивая шинель, за ним Зубелин с фонарем, следом двое казаков, тоже с фонарями.
— Где? — рявкнул Лихарев в темноту. — Что случилось? Обстрел?
— На правом, ваше высокоблагородие! — крикнули оттуда. — У протоки, в дальнем секрете! Никак нет, это наши палили!
Побежали туда. Грязь хватала за сапоги и не хотела отпускать, на каждом шагу нога уезжала в сторону. Фонари прыгали, свет метался по мокрым валам, по камышовым связкам, по спинам бегущих. Кто-то впереди упал, выругался, поднялся и побежал дальше, черный от грязи по пояс. Правый фланг у нас самый дальний и самый гнилой. Валы там сходят на нет, начинается низина, а за ней стеной стоит камыш до самой протоки. Днем это просто камыш.
А ночью… Как сказал кто-то из офицеров, ночью там трезвому очень неуютно.
Прибежал Кузьма Лукич, встрепанный, в накинутом полушубке.
— Ваше благородие, стол готовить?
— Понятия не имею — крикнул я на бегу. — Но будь готов!
Бежать было далеко, и к концу я дышал ртом, а сумка колотила по бедру. Впереди, над низиной, метались отсветы: там уже собрались люди с фонарями. Голосов не было слышно, и это само по себе настораживало. После стрельбы люди обычно разговаривают громко, перебивая друг друга. А тут тишина.
Добежали. У последнего вала сбилась кучка солдат, человек восемь. Стояли они плотно, спина к спине, как овцы в грозу, и щелкали затворами, целясь в черную стену камыша. Один, крайний, мелко и часто крестился, не опуская винтовки, и губы его двигались без звука. Другой бормотал в голос, срываясь:
— Нечистая сила, братцы… Вот вам крест, нечистая…
— Из болота лезет! Само из-под земли выскочило!
— Демоны там! Демоны, говорю!
Кто-то не выдержал и выстрелил в камыш. До него метров сто. Вспышка, грохот, эхо покатилось над низиной и умерло в темноте. Камыш не ответил.
— Отставить! — Лихарев врезался в кучу, как таран. — Стволы вверх, мать вашу! Кого увидел? В кого палишь, дура⁈ Своих перебить захотели⁈
Ближайшему он с ходу отвесил затрещину, и того качнуло на соседа. Подействовало лучше любых слов. Стволы поползли вверх. Куча распалась на отдельных людей, и люди эти дышали как загнанные, и глаз от камыша не отводили.
— Унтер где? — Лихарев обвел их взглядом. — Докладывай. Коротко, без чертей.
Вперед выдвинулся немолодой унтер с соседнего поста. Его трясло, и он этого не скрывал, только спину держал прямо.
— Ваше высокоблагородие… Часовой убитый. Клюев, из осеннего пополнения. А как убитый, никто не видал. И не слыхал никто, вот истинный крест! Ни шагов, ни камыш не трещал. Ночь тихая, у нас каждый шорох слыхать, кулик крыльями ударит, и то слыхать. А тут ничего. Только вроде… — Он запнулся, подбирая слово. — Всхлипнуло. Мокро так всхлипнуло, один раз. Мы окликнули, он молчит. Второй раз окликнули. Подошли с фонарем, а он лежит. И кровищи под ним…
— А крик? Крик чей был?
— А крик его и был, ваше высокоблагородие. Крикнул и смолк, разом. А потом всхлипнуло. После уже мы… — Унтер потупился. — Палить начали. Виноват. Со страху, чего уж. В камыш палили, наугад. Но из пулемета не стали. У нас тут пулемет для прикрытия, потому что место опасное. Если японец в камышах шевельнется, мы быстро его… А он нас в темноте с винтовок почти что никак!
— В камыш палили, — задумчиво повторил Лихарев и посмотрел на черную камышовую стену. — Ладно. Молодцы. Доктор, глянь.
Я взял у казака фонарь и спустился в секрет.
Секрет представлял собой неглубокую яму за камышовой связкой, обзор на протоку. Клюев лежал на дне, на боку, подвернув под себя руку. Винтовка валялась рядом, с примкнутым штыком, затвор закрыт, палец до спуска не дотянулся. Выстрелить он не успел. Парень молодой, лет двадцати, я его даже помнил по осмотрам: здоровый деревенский малый, за все время ни разу ко мне не обращался.
Кровавая лужа под ним растеклась широко и в свете фонаря казалась черной. Я присел, поставил фонарь на бруствер и повернул убитому голову.
Горло было разъято от уха до уха.
Слева, под углом челюсти, рана начиналась узко, почти колотым входом. Оттуда она шла поперек шеи, глубоко, до самых шейных позвонков. Рассечено было все. Обе сонные артерии, яремные вены, трахея, гортань вместе с хрящами. Причем хрящи не срезаны, а разорваны, с раздавленными, размятыми краями. Справа рана заканчивалась широким рваным выходом, кожа висела лоскутом.
Я поднял его руки, посветил на ладони. Чистые. Ни порезов, ни ссадин, ногти целые. Он не закрывался и не хватался за лезвие. Не успел. Кисти еще не остыли, смерть наступила только что, и часов тут не требовалось.