Андрей Муравьев - Так хочет бог!

Боэмунд махнул в сторону франкского сектора.

– Они ушли в ту сторону. Если поспешишь, то нагонишь.

Здоровяк еле заметно кивнул, благодаря за информацию, и легкой трусцой потопал в указанном направлении. Бойцы потянулись следом.

Боэмунд повернулся к русичам, пристально осмотрел их.

– Убиты стрелами, которых нет… – пробормотал он себе под нос. – Я уже слышал и видел нечто подобное.

Сомохова била дрожь. Неправильная дрожь. Спину сводило от холода, а ладони потели, будто над горячей плитой.

Пульсирующая боль в груди то накатывала, то отступала, туманя сознание, затормаживая мысли. В эти мгновения его и накрывала лихорадка. Била, выворачивала, скручивала жгутом, оставляя для связи с миром лишь короткую ниточку, тонкую, готовую вот-вот порваться.

Душило грудь.

Ученый хватался за края покрывала, на котором лежал, просил помощь. Он хотел остановиться, вернуться назад. Потому как воспаленную голову снова таранили видения, чужие картины из забытых эпох. Он снова жил чужой жизнью, переживал чужими эмоциями, страдал, сомневался, терял… Как и в далекой Германии, разум обрушивал на ученого непонятные и логичные, чужие и узнаваемые сцены. Только диалоги в них все меньше походили на театральную постановку.

Он устало плюхнулся на ложе, отбросив мокрое полотенце. За стеной остались ликующие рожи бородатых святош, там же бесновалась толпа. Изредка гул перекрывали вопли самых ярых сторонников победившей партии. Если рев стихнет, интерес в людях может исчезнуть, толпа разойдется и римляне изменят приговор… Кто-то очень не желал такого исхода, проповедники не утихали, толпа ревела.

От гама нервничали и ржали лошади наемной алы, присланной в резерв на случай мятежа. На ступенях недовольно хмурились ветераны легиона.

Всего этого он уже не видел, но прекрасно чувствовал. Даже через стены дворца Великого Ирода.

– Они требуют отпустить Варравву.

– Ты все объяснил непримиримым?

Кроме него в зале находилась миловидная немолодая женщина в накидке местных племен. У входа скучал писарь. Остальных выгнали за двери еще час назад.

Рот выдал ответ сам собой:

– Я все объяснил, мамми… Все… Но пейсатые не желают мира. Они выросли в войне, привыкли к ней, впитали ее с молоком матерей. Никто не хочет слышать слова твоего…

Он замялся.

– Сына?

Захотелось отвести глаза.

– Он не мой сын, – твердо напомнила собеседница.

С трудом подавив приступ стыдливости, заставил себя поднять взгляд. Вины за ним не было.

– Так многие говорят, еще больше так думают.

– И тем не менее.

Наступила неловкая тишина.

Собеседница вскочила и нервно зашагала по неширокой зале. Шаль, должная укрывать голову, волочилась по пятам, сжатая в белом от напряжения кулачке.

– Как же они не понимают? Ведь Иешуа прав! Нельзя вечно требовать зуб за зуб! Нельзя! Кровь порождает кровь, за одной смертью идут вереницы новых. Все повторяется, гибнет всё… Мир идет в пропасть… С этой войной мы вот-вот погибнем, потеряем то, что должны оберегать!

Тот, кем был Улугбек, уже немолодой мужчина, чувствовал себя мальчиком, которого распекают за шалость.

Женщина вскинулась в надежде:

– Ты говорил, что у него здесь есть сторонники? Они не вмешаются? Нельзя ли обеспечить этим достойным людям… свободную дорогу к месту заключения?

Душу сдавливало что-то, душило… Очень хотелось выругаться. Выругаться громко, как умеют легионеры, старые вояки, умирающие на службе. Хотелось выругаться, но он лишь покачал головой:

– Нет… Я на это не пойду. И ты забываешь, что избранник не готовил воинов. Твой… – он спохватился. – Га-Ноцри готовил проповедников. А слово не откроет дверь.

– Значит, нет, – женщина закусила губу. – Но.. хотя бы… я смогу увидеть его?

Голова склонилась, и только губы напомнили об условии:

– Я пройду обряд посвящения?

– Конечно. Как и уговаривались – через два дня.

По лопаткам пробежал ветерок прохлады. Но секундное облегчение тут же исчезло. Он подозвал писца, быстро набросал письмо.

– С этим вас пропустят в темницу.

…Час спустя растрепанная и заплаканная женщина вышла из недр дворца. Если бы не охрана, она бы и далее оставалась там. Но стражи оказались непреклонны. Время для свидания с осужденным истекло, и посетительницу выставили наружу.

Она не сопротивлялась. Все, что должно, было сказано, услышано, взвешено на весах судьбы. Ей досталось лишь бабское причитание и горе утраты.

– Одна смерть остановит череду? О чем ты думал? Ты, которому судьбой дано столько, сколько не отмерено остальным?

Под ее безумным взором замер лохматый плотник, решивший, что странная незнакомка намеревается расспросить его о чем-то.

Топор устало лег на грубые брусья привезенного с юга кедра.

Но женщина только скользнула по нему взглядом, осмотрела то, что он делает, и, взвыв, бросилась прочь.

Плотник пожал плечами, поднял топор и вернулся к дереву.

Ему оставалось срубить еще один крест.

Разграбление города продолжалось два дня. Кнехты делили добычу, проедали и пропивали то немногое, что вытрясли из запасов захваченного города.

Потом пришли сельджуки.

Не два, три или пять эмиров с армиями и ополчением – все воины мусульманского Востока собрались к стенам твердыни, чтобы покарать захватчиков. День за днем к городу прибывали толпы разномастно одетой кавалерии, колонны запыленной пехоты, вереницы верблюдов и лошадей. Охотники подлетали к заваленным по-новому воротам, к наспех заделанным галереям, откуда с опаской выглядывали хозяева Антиохии. Звали желающих померяться силами.

В первый же день несколько горячих южан приняли вызов. Но лишь только открыли ворота, чтобы поединщики смогли выбраться, из ближайшего леска к городу выскочила целая орава тюрок. Расчет был верен. Выходить днем по одному через узкую щелку никто не решиться, а закрыть ворота за целым отрядом за пару мгновений не так просто. Вот и оставил Кербога такую простенькую ловушку для незваных гостей.

Сельджуки за полминуты долетели до ворот, врезались в горстку франков, из леса за их спиной уже выкатывалась лавина родовой гвардии эмира. Если бы мусульманам удалось опрокинуть горстку всадников, дорваться до створок, еще не удерживаемых мощным брусом! Ворота смели бы массой тел! А дальше по улицам хлынул бы поток мстителей.

Франки выстояли.

Поняли, что попали в засаду, но не дрогнули, не побежали. Сплотились в клин, ощетинились копьями и ударили в наступающую волну. Железным кулаком в рыхлую, растянувшуюся ораву конных стрелков. Франки прошли первый отряд, как горячий нож сквозь масло. Потом развернулись и ударили в спину тем, кто прорвался к воротам. Вырубили их. Тут подоспели гвардейцы, завязалась сеча.