Украина - Николай Дмитриевич Соболев

Военная оппозиция во главе с Бубновым и Ворошиловым бросилась в атаку на поколебавшийся клан Троцкого. Не знаю, сколько оппозиционеров было в реале, но тут многие делегаты поддержали их тезисы. Ленин при поддержке Сталина (что меня весьма удивило) отбивался, но в итоге согласительная комиссия вынесла общую резолюцию, которая прямо запрещала назначать военспецов на командные посты — только советниками. Поскольку Троцкий ответить не мог, на него навешали кучу собак, включая измены назначенных им командармов, игнорирование военспецами политкомиссаров и многое другое. Висевшая надо мной угроза возмездия за смерть такого злодея несколько истончилась.

Тем более, что мы некоторым образом квиты — опубликованное нами сообщение о большевицком выступлении включало и «покушение на товарища Махно». Москва и лично Дзержинский от руководства заговором открестились: знать не знали, ведать не ведали, самодеятельность товарищей на местах. Ага, так мы и поверили, но вид сделали, нам сейчас ссориться совсем не с руки.

Съезд не без нашего примера и не без воздействия все еще входящих в правящую коалицию левых эсеров сформулировал политику по отношению к крестьянству: всегда опираться на бедноту, всегда бороться с кулаками, всегда привлекать середняка на свою сторону. Ну и в качестве перспективы — крупные хозяйства, то есть ТОЗы, совхозы и коммуны, плюс обучение и повышение культуры земледелия, все прямо как у нас.

А вот с программой точного совпадения, естественно, не вышло. Если с бесплатным средним образованием и здравоохранением мы целиком и полностью согласны, то с повальной национализацией не очень. Банки, тяжпром, железные дороги отдавать частнику нельзя, а вот легкую промышленность — можно и нужно.

Приазовский съезд Советов мы успели собрать, как раз когда из Москвы разъезжались делегаты партийного. И на нем приняли свою, почти целиком совпадающую, программу. С главным пунктом расхождения: диктатура пролетариата. У нас ведь какой класс ведущий? Правильно, трудовое крестьянство, посему с диктатурой пролетариата некоторый пролет. Мало у нас рабочих, безобразно мало. Значит, пока власть Советов без диктатуры партий. Самым демократическом образом делегаты, представлявшие все основные политические течения (анархисты, коммунисты и левые эсеры) в российском и украинском вариантах, абсолютным большинством приняли такую программу. И за включение в республику всех земель Крыма, Таврии и Новороссии — до самой Одессы. Что характерно, члены РКП (б) тоже почти все голосовали «за», но тут сыграло удаление из нашей политики заговорщиков, то есть наиболее активных сторонников «линии центра».

Продналог вообще пошел «на ура», комендантов подчинили Советам и ограничили его сферу вопросов. Тяжело вышло с мобилизацией, формулировку «Дело чести каждой волости выставить и содержать полк» обсуждали и критиковали со всех сторон, но все-таки приняли, поскольку другие варианты пока невозможны. Утвердили и общественную собственность, и многое другое. Ну да, на знаменах у нас написано «Анархия», но делать надо не желаемое, а возможное, вон, даже Крат смирился с таким подходом.

Под конец съезд Советов утвердил состав Совнаркома Приазовской республики — два коммуниста, три левых эсера, восемь анархистов, четыре беспартийных. Председатель — Сергеев, несмотря на отсутствие.

Едва разъехались делегаты, как примчался вызванный из-под Харькова Семен Каретник, которому штаб поручил это направление.

— Все, Нестор, встали, дале красные не пускают, опомнились.

— Харьков?

— Чутка не дошли, верст десять-пятнадцать, вот, смотри карту…

Он вытащил из полевой сумки и развернул немецкую карту, сильно потертую на сгибах за последние полгода. Карандашные пометки почти сплошь покрывали Изюмский, Змиевский и Волчанский уезды.

— Вот, линия Мерефа-Рогань-Салтов-Волчанск.

— Станция Рогань?

— Ага.

Да, совсем близко… На моей памяти рядом со станцией проходила Окружная дорога, а до метро можно было дойти пешком…

— Жаль, что город не достался.

— Люди бегут оттуда, Нестор. Валом, через поля, лишь бы до нас добраться.

— Что так?

— Большевики свои порядки устанавливают. Концлагерь для буржуев, расстрелы. Слухи разные, кто говорит две сотни расстреляли, кто две тысячи.

— Наши среди арестованных есть?

— Не знаю, это Леву Голика лучше спрашивать. Но ты мне скажи, меня-то чего дернули?

— Корпус принимать, Мариупольский. Корнилов зашевелился, перебрасывает с Донского фронта части в Снежино и Чистяково.

— Так этож Юзовский корпус!

— Ага, там Марченко. А тебе дадим полк Дундича и полк Кожина, пулеметы на тачанках.

— Рейд? — загорелся Каретник.

— Именно. Ударить им под дых, при возможности взять Таганрог.

Окрыленный Каретник отправился получать приказы и вымогать снабжение к Белашу и Вдовиченко, а я спустился к телеграфистам, узнать, нет ли новостей от Артема.

Новости появились как раз к моему приходу — из аппарата ползла лента с текстом «выезжаю с представителями ЦК и РВС».

В назначенное время на вокзале построили возвращенную на охрану штаба сотню имени батьки Махно, оркестр и встречающих. На соседнем пути пыхал дымом и паром только что отремонтированная на Брянском заводе бронелетучка — чисто для солидности. За вокзалом залилась гармошка, молодой голос затянул, а хор здоровых глоток подхватил:

Ты не вейся, черен ворон,

Мне моя по нраву жисть!

Справедлив и непокорен,

А потому, что анархист!

Верь-не верь, а правда с нами!

Если обрету покой,

Друг подымет черно знамя

Или кто-нибудь другой!

Почетный караул разулыбался, мы тоже, пришлось послать Лютого, чтобы бойцы пели потише. Он вернулся когда на Амурский мост вполз поезд из нескольких вагонов третьего и одного второго классов. Вот его машинист подал точнехонько напротив нас. Лязгнула дверца, проводник ступил на перрон, следом выбрался Артем:

— Привет, Нестор. Это…

— Товарищ Ворошилов, мы встречались…

Но докончить мне не дал сошедший следом за Артемом и Климом:

— Ми встречались в Царицыне, таварищ Махно, здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.