Василий Сахаров - Булавин

В третьих, соблюдай очередность действия всякого заговорного обряда. Сначала освяти место и пошепчи словечки обережные, а на самый крайний случай, так и травками подыми, той же полынью или можжевельником. После этого обратись к родовым богам, суть твоим предкам, или покровителям, и поприветствуй их. Дальше зачин, словесная форма как описание магического путешествия. Благодаря всем этим действиям получаешь соответствующий настрой и протягиваешь мостик между миром людей и миром природных сил, который принято называть миром магии. И вот, когда мостик между мирами перекинут, человек должен описать место, в котором он находится, делая упор на некий мифологический объект (Камень-Алатырь, Великий Дуб и т. д.) Цель достигнута, проситель оказывается в Дольнем Мире, где живут духи, и идет непосредственно сама просьба о том, что его волнует более всего. Просьба озвучена и самым последним элементом заговора идет его замыкание. Самый простой: «И слово мое, крепче железа, отныне и до скончания века!»

Если кратко, то именно так происходит заговор на кого-то или на что-то. И прежде чем я усвоил все это так, как надо, не смотря на всю простоту этой методы, времени прошло немало. Мне приходилось раз за разом повторять одно и тоже, и переделать не один десяток «простонародных» заговоров, в которых человек обозначен как раб. Ну, ничего, появился какой-то опыт, я смог самостоятельно составлять несложные заговоры, и сегодня у меня что-то вроде экзамена. Мной был составлен лечебный вариант наговора, и теперь предстоит вылечить свалившуюся в лихорадке девчушку лет десяти, дочь бывшего фроловского батрака Семена Макеева, который следил за его хозяйством.

— Ну что, готов? — спросил меня Лоскут.

— Да, Троян, — ответил я.

— Если не уверен, откажись.

— Принцип Гиппократа: «Не навреди»?

— Не знаю, кто такой Гиппократ, но смысл верный. Повторяю вопрос, ты уверен в себе?

— Уверен.

— Тогда идем.

Дом Фролова, как и отцовский, имел два этажа. Правда, был не каменным, а деревянным. Мы с полковником спустились вниз, и зашли в небольшую, но теплую комнату с открытым круглым очагом-жаровней, и развешанными по углам пучками полыни. Здесь уже все было приготовлено к проведению обряда.

У стены находилась, покрытая медвежьей шкурой, широкая лавка, а на ней, лежало худенькое тельце истощенной девчушки, кожа которой в открытых местах, руках и ногах, отдавала мертвенной бледностью, а щеки, наоборот, горели болезненным алым румянцем. Рядом стояла мать ребенка, Оксана Макеева, сама природная казачка из верховских, и именно она обратилась к Лоскуту за помощью. Полковник не отказал, но сам заниматься излечением ее дочери не стал, а перекинул это дело на меня.

Оксана, дородная светловолосая баба лет тридцати в простом сером жакете, с тревогой посмотрела на Лоскута и спросила:

— Дядька Иван, что скажешь?

— Вылечим твою кровиночку, не переживай. Как дочку зовут?

— Дарья. Даша.

— Доброе имя, нашенское. Крестик сняла?

— Конечно.

— Выйди, когда закончим, позовем.

Женщина бросила взгляд на девочку, которая находилась в бреду и выскочила наружу, Лоскут прикрыл дверь на внутренний запор и кивнул на пациентку:

— Начинай!

Я подошел к лавке, встал рядом, удостоверился в том, что больная лежит головой на восток, посмотрел в окно и прошептал:

— Благословите Боги!

После этого, глубоко вдохнул, и задержал дыхание на пятнадцать секунд. Выдох! Вдох! Пятнадцать секунд. Выдох! Вдох! Пятнадцать секунд. Сердце сбавило свой ритм, а на душе стало спокойней. Можно начинать. Я положил свои ладони на горячие щеки девочки и медленным напевным речитативом, начал:

«Ложился спать я, внук Сварожий Лют, в темную вечернюю зорю, темным-темно. Вставал я, внук Сварожий Лют, в красную утреннюю зорю, светлым-светло. Умывался свежей водой, утирался белым платком. Пошел из дверей в двери, из ворот в ворота, и шел путем-дорогою, сухим-сухопутьем, ко Окиан-морю, на свят остров. От Окиан-моря, глядя на восток, увидел красное солнышко. А под светом его ясным в чистом поле разглядел семибашенный дом, в котором сидит красная девица на золотом стуле. Она сидит уговаривает недуги, на коленях держит серебряное блюдечко, а на блюдечке лежат булатные ножички. Вошел я, внук Сварожий Лют, в семибашенный дом, и стал смирным-смирнехонек, головой поклонился, сердцем покорился и заговорил:

К тебе я пришел, красная девица, с просьбой о внучке Сварожьей Дарье. Навалились на нее двенадцать девиц простоволосых и простоопоясанных, именем студеницы, трясуницы, водяницы и сестры их прочие лихоманки. Рвут и ломят они тело внучки Сварожьей Дарьи. Так возьми ты, красная девица, с серебряного блюдечка булатные ножички, встань со стула золотого и скажи свое слово, дабы отвалились от Дарьи лихоманки, и никогда более не появлялись.

И вставала девица красная и говорила она свое слово заветное. Летит птица за моря и бежит зверь за леса, и так бы черные немочи — лихоманки бежали в свою мать тартарары, во тьму кромешную, а бежали бы назад не воротясь, а внучка Сварожья Дарья была бы жива и здорова. А если вы, черные немочи — лихоманки, моим речам не покоритесь, то будет вам горе великое, а Дарья будет жива и здорова.

Замыкаю словеса свои словом великим, им же замыкаются все недуги с полунедугами, все болезни с полуболезнями, все хворобы с полухворобами, и все корчи с полукорчами. Замыкаю я слово мое великое на внучку Сварожью Дарью от черных немочей — лихоманок, по сей день, по сей час, по всю ее жизнь. И станут слова мои заговорные, крепче Огня-Пламени, и Алатырного Камня. Гой!»

Только я начал произносить первые слова наговора, как впал в некий транс, и от меня уже мало что зависело. Слово цеплялось за слово, речь текла равномерно, плавно и без сбоев. Ладони мои все время были на щеках девочки, и когда я закончил свой наговор, и посмотрел на нее, то увидел, что она уже не бредит, а спокойно спит, причем так мило сопит, что самому вздремнуть захотелось. Щеки ее приобрели ровный светлый цвет, и краснота ушла. Зато мои ладони, пекло так, будто я их в кипятке обварил.

— Сбрасывай лихоманку! — приказал Лоскут.

Я повиновался старшему товарищу и учителю. Подошел к жаровне и, представив, что на моих руках грязь, стал встряхивать ладони и сбрасывать эту грязь на уголья. Почти сразу пришло облегчение, и хотя ладони еще немного зудели, вся дрянь, которую я вытянул из девочки, сгорела в огне, который полыхнул серым и смрадным облачком. На несколько секунд в комнате повис запах гнили. Но развешанная по углам полынь, быстро ее забила, и снова запахло степными травами.