Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

Он быстро набросал записку на листке из блокнота, протянул Вале.

— Поставим в шестом цеху. Они там скорее всего… и впрямь перепрофилироваться станут. Не до коммерческой торговли будет, чую, правы вы, товарищ Шереметьев…

— Спасибо, Сергей Сергеевич! — Валя вся аж просияла.

Сергей Сергеевич лишь тяжело вздохнул и, словно оправдываясь перед самим собой, проворчал:

— Ну вот… Теперь и я в вашу авантюру влез по самые уши.

— Поздно отступать, — весело сказала Валя.

— Это я уже понял, товарищ Горохова.

И, впервые за весь разговор Сергей Сергеевич улыбнулся по-настоящему.

Когда мы наконец выбрались со двора фабрики, уже смеркалось — точнее, длинный ленинградский вечер постепенно, незаметно соскальзывал в белую, пока ещё белую ночь.

Они были уже на излёте, белые ночи сорок первого года.

Полуторка поджидала нас у ворот. Бочки с гидролизатом уже выгрузили. Завидев нас, Зайцев демонстративно посмотрел на часы, потом на небо.

— Обещались к шести в гараже быть… — ворчал он, заводя двигатель. — А теперь механик опять скажет, что я машину вовремя не сдал. Ему ведь всё равно, что вы тут Родину спасаете.

— Извините, товарищ Зайцев, — сказал я, забираясь в кузов и протягивая Лене руку.

— Да ладно уж… Садитесь. Всё равно обратно порожняком ехать.

День выдался такой, что разговаривать не хотелось никому. Полуторка подпрыгивала на выбоинах в брусчатке, Зайцев сосредоточенно крутил руль, я перебирал в голове завтрашние дела.

«Красная Бавария», «Вена», Ленинградский дрожжевой завод — с ними я планировал вообще сразу поставить готовую технологию; им-то, думал я, наши кустарные чаны не нужны, и вообще он гнал пекарские дрожжи и был полностью загружен.

А ещё надо проверить результат очередного УФ-облучения, надо поехать на заводы вторчермета, надо поговорить с Макаром Егоровичем насчёт переделки под гидролиз опилок обычных котлов, способных выдержать шесть-восемь атмосфер давления…

И кислота, кислота обязательно!.. Сырьё уже пошло, но хватит ли его на всю блокадную зиму, особенно, если мы развернём массовое производство?..

— Саша, — Ленка сидела рядом, вцепившись обеими руками в деревянную скамью — полуторку немилосердно подбрасывало. — Саш, а я ведь сегодня хорошо справилась?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что я даже не понял, о чём она.

— Лен, ну, конечно — если бы не ты, мы бы половины сегодняшних дел не сделали, — сказал я совершенно искренне.

— Я не про это, — она досадливо отвернулась.

Теперь я уже окончательно ничего не понимал.

— А про что?

— Ни про что. Неважно. Забудь.

И обиженно молчала всю дорогу до самого дома.

Я же так и не понял, что именно сказал не так.

Работала она сегодня прекрасно, я ей это сказал; чего ещё от меня требовалось?

Мы переехали мост, мой дом был уже рядом; я невольно прикрыл глаза — всё-таки день сегодня выдался трудный.

Почему-то вспомнилась Инна.

Виделись мы с тех пор, как я побывал у неё в гостях, всего несколько раз и это никогда не были обычные свидания — так, как встречаются мужчина и женщина. Я помог ей с соседом; потом она сама однажды зашла в институт. Пропуска у неё, разумеется, не было, и вахтёр вызвал меня из лаборатории:

— Там гражданка одна вас спрашивает. Говорит, из артели.

Я тогда решил — что-то случилось и ей нужна помощь, хотя уже понимал, что Инна не любила просить. Даже когда ей действительно было нужно, сперва объясняла, почему иначе никак, словно заранее оправдывалась за беспокойство.

Она нравилась мне именно этим. Не красотой — хотя красивой она, конечно, была — и не той растерянной беззащитностью, которую так охотно приписывают беженкам. Ничего беззащитного в Инне не было. Она потеряла дом, не знала, что стало с близкими, оказалась в чужом городе с ребёнком на руках — и всё равно держалась так, будто это не беда, а просто ещё одна работа, которую надо выполнить.

Тихо. Без жалоб. Без ожидания, что кто-нибудь непременно придёт и спасёт.

Наверное, потому я и думал о ней чаще, чем следовало бы думать о почти незнакомой девушке.

Утром, сидя над чашками со своими штаммами, я подумал, что у нас как-то выпала из поля зрения Лесотехническая академия. Получилось так, словно мы ею откупились от Шорникова — мол, делай там, что хочешь, только нам не мешай.

Было в этом что-то неправильное.

Культуру он получил. Результаты опытов получил. Протоколы получил. Обком вдобавок назначил его кафедру единым научно-техническим руководством — а мы с тех пор даже не поинтересовались, что именно под этим руководством происходит и почему, собственно говоря, товарищ научный руководитель нам ни разу даже не позвонил.

Возможно, Шорников именно на это и рассчитывал.

Я взглянул на очередную чашку. Чистая. Улучшить случайно получившийся в самом начале работы штамм пока не удавалось.

Здесь, в институте, всё было понятно — посеял, дождался, проверил, отобрал лучшее. С учреждениями так не получалось — оставленные без присмотра, они никуда не росли, они только писали бумаги.

Я снял халат и пошёл к Шаркову.

— Виктор Иванович, — сказал я с порога, — когда вы последний раз были в Лесотехнической?

Он поднял голову от бумаг.

— Зачем? У нас с вами и тут дел полно.

— Мы передали Шорникову культуру, все материалы и право нами руководить. Хотелось бы узнать, начал ли он хотя бы дрожжи выращивать малыми партиями.

— Хотите поехать?

— Хочу, — сказал я твёрдо.

— Он вам не обрадуется, — усмехнулся Василий Иванович.

— Я тоже не особенно соскучился. Но ехать надо. Пусть себе и дальше строят свой идеал, но их база не должна простаивать.

— Она и не простаивает, — заметил Шарков. — Они ведут монтаж. Комплектующие поступают крайне неритмично, поставки срываются.

— Ничего удивительного…

— Александр Сергеевич, вы эти па-де-де не хуже меня знаете.

— Это, Василий Иванович, уж скорее па-де-труа выходит — Петя, мы и обком с исполкомом.

Шарков поверх очков посмотрел на меня.

— Однако… Вы не только античную мифологию знаете, вы ещё и в балете разбираетесь!..

— Приходится быть человеком разносторонним, — сказал я скромно.

— Не всякий, между прочим, сходу скажет, чем па-де-де от па-де-труа отличается, — заметил Василий Иванович. — Далеко не каждый.

— В нашем случае разница принципиальная. В па-де-де танцуют двое. А здесь третий всё время норовит наступить всем на ноги.