Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный
Генерал Перовский, отец террористки Софьи, отправлен в деревню, лишившись всех постов и пенсий. То же случилось с генералом Тригони, с семьей тестя Желябова, сахарозаводчика, и многими другими. Одним словом, ЧСИР на минималках.
И в том же указе перечислены еврейские семьи, подлежащие высылке за пределы империи — за участие их отпрысков в гнуснейшем преступлении против помазанника божьего.
Отдельным пунктом шли известные всей России фамилии владельцев банков и железных дорог, армейских поставщиков и их подельников в генеральских погонах (великих князей я не решился трогать). Эти нелюди обвинялись в покушении на основы государства и создании противозаконных сообществ.
Их ждал суд Особого присутствия Правительствующего Сената, лишение всех чинов, наград и достоинств, полная конфискация имущества и ссылка в край, куда Макар телят не гонял. Если, конечно, адвокаты не отмажут, в чем я искренне сомневался. Черевин собрал и продолжал собирать убойную доказательную базу. Есть обоснованная надежда, что сведем на нет бюджетный дефицит будущего года. А всего-то лишь нужно проявить волю.
«Шутки кончились, решительность правительства в борьбе с казнокрадством превосходит самые смелые ожидания», — с восторгом заголосила пресса, тут же позабыв о политических жертвах «кровавого режима» и мучениках за святую свободу.
«Разложить наше ворье на чурбаках у кремлевской стены и голов прилюдно лишить», — неистовствовал Катков, ни на кого не оглядываясь.
Идея неплохая, но уж крайне радикальная. В Европах не поймут.
Я так устал от этой котовасии, что требовалась передышка.
Цесаревич тонко уловил этот момент и позвал меня в Гатчину на рыбалку, которую обожал больше охоты. Мы здорово сблизились за последние месяцы, и это приглашение, как лакмусовая бумажка, показало, что семейный кризис остался позади.
Эта страсть к рыбалке позже, уже в бытность Саши на престоле, подарила истории мем: «Когда царь ловит рыбу, Европа может подождать».
Но мало кто знал, что его подлинной страстью была не удочка, а лучение щуки. Этой забаве он отдавал себя всего без остатка, когда выпадала возможность. Выходил за полночь на лодке и бил острогой одну рыбу за другой до рассвета, умудряясь загарпунить до пятидесяти штук. Не только на гатчинских озерах, но в Дании, куда часто ездил.
Ночная гладь воды под светом звезд была похожа на черное зеркало. Парковый лес на берегах в темноте выглядел таинственно и незнакомо. Величавая тишина, еле-еле нарушаемая осторожным плеском весел и шорохом падающих листьев, дарила ощущение полного покоя.
Я поерзал на банке, устраиваясь поудобнее. Влажная прохлада норовила забраться под шинель, и термос с горячим чаем невольно притягивал глаз. Сентябрь как-никак. Но есть свой плюс. Вода не парила, оставалась прозрачной — то, что нужно для лучения щуки.
Вместе с егерем, который будет светить факелом, на носу лодки стоял Саша в фуражке, светлой тужурке и широких штанах, заправленных в сапоги, — он заодно демонстрировал мне придуманную им новую форму. Трехметровую острогу сын ласкал в ладонях так, как держат что-то особенно дорогое — так дети хватаются за любимую игрушку.
Ко мне лицом сидели на веслах Шереметев и еще один офицер, фамилии которого не запомнил. Адъютант Саши смотрел на меня странно. Словно порывался что-то сказать, сдерживаясь из последних сил.
Мне это не нравилось. Но страха не было. Спокойствия придавал сидевший за спиной мой телохранитель, поручик Домерщиков. Его я особо привечал — после того, как он с Юрьевичем в карте жизнью рисковал на Екатерининском канале и отстреливал бомбистов.
— Поджигай, — одними губами приказал сын.
Вспыхнул факел. Маленькое рукотворное солнце поплыло впереди лодки, притягивая рыбу на поверхность и ослепляя ее.
В мгновение все переменилось. Таинственная тихая красота ушла. Саша ударил в воду внезапно, как гитарист по струнам. Разрывая тишину и водную гладь. Выдернул острогу. На хитром лезвии билась огромная, как мне показалось, щука.
Ее ловко скинул с железа егерь. Что-то проделал — и сильное тело рыбины обмякло, прекратив трепыхаться.
Егерь, не тратя зря время, тут же склонился над водой, вытягивая факел вперед. Шереметев с напарником шевельнули веслами, и лодка скользнула дальше, чтобы вывести Сашу на новую добычу.
Еще удар.
Острога ворвалась в воду как игла швейной машинки.
Раз — и нырнула.
Вынырнула — новая добыча.
Еще и еще.
Саша работал как автомат, выглядывая малейшую тень. Он не рыбачил в прямом смысле этого слова, не расслаблялся. Напротив, мощное тело все время в работе — лучение требовало и ловкости, и немалой силы. Лопатки двигались, создавая затейливый рисунок борьбы с жертвой. Скрутился, распрямился. Выдернул. Подался вперед, вглядываясь в прозрачную воду.
Краткий проблеск стального наконечника, всплеск. Круги на воде. Трепыхание пойманной щуки. Блеск тусклого серебра чешуи в ярком золоте пылающего факела. Шлепок — туша не меньше килограммов пяти бьет в дно лодки. Резкий запах азарта. И легкий болотный аромат, усиливающийся по мере накопления добычи.
— Устал! — признался Саша через несколько часов. — Отдохнем или кто-нибудь меня сменит? Ты, папа, как?
— Лучше на берегу у костра посидим.
Лодка устремилась к берегу.
Граф Шереметев подал мне руку, чтобы помочь выбраться на берег.
— Ваше Величество, извиниться хотел. Кто же знал, что все так обернется, — пряча глаза, высказался с чувством.
— Ты о чем? — лукаво уточнил я.
— Мои необдуманные слова… Ваша решительность… Мы, все, кто воевал в Болгарии, недоедал, замерзал, терял подметки по вине еврейских концессионеров, не можем вам теперь не рукоплескать.
— За Варшавским и Грегером с компанией стояли русские генералы. Им протежировали русские чиновники, защищали русские адвокаты. И в число жуликов, между прочем, попал князь Дмитрий Оболенский, шталмейстер и глава царских конюшен. На сухарях проворовался.
— Но его же оправдал суд в 79-м, — с горечью отозвался Шереметев.
— Следствие возобновлено в свете вновь открывшихся обстоятельств.
Я обошел замершего графа, не став спрашивать, что его связывало с генералом Комаровым. Или намекать на его участие в вероятном заговоре. Он только что приоткрыл мне причины. Полагаю, его и других офицеров из окружения цесаревича бесила вседозволенность и безнаказанность армейского ворья, вот они и ударились в комплот. Ныне, когда причины ушли, он снова превратился в того, кем был — в здорового консерватора. Да, есть и такие. Кто понимает важность перемен при условии сохранения крепких начал и твердого курса, но против бесшабашных реформ и политических вихляний.
Саша ждал меня у набиравшего силу маленького костерка. В стороне суетился егерь, разжигая костер побольше, чтобы сварить уху. Рыбы у нас, спасибо Саше, завались.
Я уселся