Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров
У подъезда Смольного стояли чёрные «эмки», несколько полуторок и мотоцикл с коляской; сновали связисты, милиционеры проверял пропуска.
Шарков предъявил приглашение.
Часовой внимательно сверил фамилии, фото, отметил что-то в списке, молча кивнул и отступил в сторону.
— Сюда, — негромко сказал Шарков.
Мы поднялись на второй этаж; прошли по коридору до небольшого зала заседаний.
В центре, слегка наклонившись над лежавшими на столе бумагами, негромко разговаривал с секретарём Пётр Сергеевич Попков — тот самый Попков, невысокий, крепкий, в простой френче без орденов и медалей, тёмные волосы зачёсаны назад.
Он что-то быстро отметил карандашом на полях документа, поднял голову, коротко обменялся несколькими словами с подошедшим человеком и снова вернулся к бумагам.
Сразу чувствовалось — слушать он будет внимательно, но ещё внимательнее — спрашивать.
Мы сели почти в самом конце длинного стола, Шарков положил перед собой папку с расчётами.
Ещё минута — и заседание должно было начаться.
В этот момент дверь снова открылась, и я услыхал знакомый голос.
— Прошу прощения, товарищи…
В зал вошёл Пётр Шорников.
Рядом с ним шли двое незнакомых мне людей в штатском и высокий седой мужчина с петлицами генерал-майора инженерных войск.
Шорников что-то негромко говорил им на ходу, а потом повернул голову и взгляды наши встретились.
Он заметно вздрогнул — явно не ожидая увидеть нас здесь и уверенность на лице его сменилась настоящим удивлением, а затем брови его сдвинулись.
В эту секунду Попков поднялся.
— Товарищи, прошу поторопиться. Начинаем.
Глава 26
Попков поднялся — невысокий, но коренастый, широкоплечий, он не производил впечатления человека, любившего длинные речи.
— Товарищи, повестка дня у вас имеется. Начинаем — и сел.
— Вопрос первый, — секретать, напротив, поднялся. — «О работе государственной коммерческой торговли», докладчик…
Я пропустил имя, мне оно ничего не говорило.
Поднялся плотный мужчина в аккуратно застёгнутом полувоенном френче, положил перед собой несколько листов, откашлялся.
— Выполняя принятые решение… за истекший период государственной коммерческой торговлей города реализовано продовольственных товаров на сумму…
Посыпались цифры — десятки миллионов рублей, поступления в городской бюджет, отчисления в союзный, рост товарооборота, расширение сети магазинов, улучшение ассортимента — «особо отличился коллектив кондитерской фабрики имени товарища Микояна, на двадцать пять процентов увеличив выпуск тортов и пирожных…»
Ай да Валя Горохова, постаралась.
Говорил докладчик уверенно, материалом владел, видно было, что знает каждое число и готов за него отвечать.
— … особенно высоким спросом пользовались мясные продукты, масло, сахар, крупы…
Ну да, именно это люди сейчас и покупают, а не ткани, не мебель и не велосипеды. Несколько месяцев спустя это станет дороже золота.
Докладчик между тем продолжал:
— … таким образом, предпринятые меры позволили значительно увеличить поступления денежных средств…
Деньги, опять деньги; они в исполкоме всё ещё измеряли успех рублями.
А я — тоннами.
Каждый килограмм масла, ушедший сегодня в свободную продажу, уже не лежал на складе.
Каждый мешок муки, потраченной на торты, уже нельзя было сохранить про запас.
Люди, конечно, не могли этого знать — да и как бы они могли?
Для них война по-прежнему оставалась войной, что гремела где-то далеко. И, если у человека есть деньги, почему он не может купить кусок масла?
Логика была безупречной и потому особенно страшной.
— … вместе с тем ещё встречаются отдельные недостатки…
Попков разом поднял голову.
— Какие именно? Докладывайте точнее.
Докладчик заглянул в бумаги.
— Отмечены случаи несвоевременного подвоза товаров…
— Причины выяснены?
— Не выполнялись заявки по подаче автотранспорта…
— Кем именно? Фамилия.
Докладчик замялся.
Попков повторил, но уже жёстче:
— Кто отвечает?
Докладчик как-то не слишком уверенно назвал ответственного.
Попков что-то быстро записал карандашом.
— Дальше.
Доклад продолжился, и я поймал себя на том, что всё сильнее сочувствую выступавшему — он не пытался ничего скрывать, не приукрашивал, не оправдывался, он действительно делал своё дело и делал его, насколько я мог понять, хорошо.
Беда заключалась совсем в другом — он отвечал за торговлю, начальник Ленгортранса — за машины; директор «Треста складских помещений» — за, соответственно, склады.
Каждый честно работал на своём участке — и никто не смотрел на город как на целое.
…Потом докладывал начальник хлебопекарного треста. Следом попросил слова кто-то от Ленгортранса, «позвольте ответить на прозвучавшую тут критику…»
За ним — ещё кто-то из складского хозяйства.
Потом речь зашла о холодильниках, о снабжении предприятий общественного питания, потом о таре, о железнодорожных перевозках и так далее.
Постепенно отдельные доклады начали сливаться для меня в один непрерывный поток цифр, процентов, заявок, вагонов, автомобилей, тонн, кубометров и неизменных обещаний «устранить выявленные недостатки в кратчайший срок».
И что самое главное — никто не лукавил.
Если докладчик говорил, что ему не хватает двадцати машин, значит, действительно не хватало двадцати машин, а не пятнадцати и не тридцати.
Если жаловался на отсутствие тары — значит, её действительно не было.
Если просил ускорить согласование — то вовсе не потому, что пытался прикрыть собственную нерасторопность.
Люди честно описывали те препятствия, с которыми сталкивались каждый день.
Попков вёл заседание жёстко и требовательно. Обрывал пустые разглагольствования, добивался конкретных сроков, ответственных за выполнение, всё это очень деловито и без лищних слов.
Да, я видел того Петра Сергеевича Попкова, что всего через несколько месяцев будет спасать город от голодной смерти. И спасёт — но не всех, далеко не всех…
И всё-таки меня не отпускало ощущение какой-то странной незавершённости —никто не спорил о том, что делать сегодня, спорили лишь о том, кто именно должен это сделать.
А завтра при этом существовало словно бы само по себе.
Никто не произнёс слов «если фронт подойдёт к Ленинграду».
Никто не спрашивал, сколько дней город сможет прожить без подвоза продовольствия; никто не интересовался, не следует ли уже сейчас начать рассредоточение запасов — но не потому, что люди эти были недальновидны или неумны, просто сама постановка таких вопросов пока казалась невероятной.
Война существовала — но словно где-то отдельно.
Она уже влияла на количество вагонов, на перебои с поставками, на нехватку рабочих рук — однако всё ещё не воспринималась как сила, способная в один день изменить весь уклад жизни огромного города.
Я посмотрел через стол — Шорников сидел во втором ряду, вполоборота ко мне; перед ним лежала толстая папка с аккуратно разложенными закладками. Он почти не поднимал головы, время от времени делая короткие пометки остро заточенным карандашом. Один раз что-то тихо сказал сидевшему