Валерий Белоусов - Раскинулось море широко
«Сх-ход-дили… ик… вот, Сунь-Высунь его уж-же даж-же и уг-гостил…»
«Кого угостил?»
«Кв-вартального… Гуляйбабу Моисея Сол… Сол… мнч-ча…»
«Хи-хихи… моя начальника… моя угощала… моя шибко-шибко угощала… начальника мало-мало кушай…»
«Кто кушал, что кушал?»
«Начальника кушала… мало-мало… четвелть ведла…»
«С честь чего ты, Сунь, такой щедрый?»
«Голюю мало-мало! Квалтиланта моя – твоя тульма мало-мало сажай…»
«За что?»
«Э-э-э… его мала -мала Ванья голова совсем отлубай… машинкой!»
…«Гхм-гхм… раз-з-зрешите доложить!»
«Долаживай, Гуляйбаба… только дыши в сторону… а то мне огурчика солёного шибко захотелось…»
«Значится, заспорила мастеровщина – кто лучше на станке работает? Вот, этот храппаидол – под паровой молот часы карманные раскрытые положил – да и ударом молота их и захлопнул! У молота удар – в полторы сотни пудов, а часам – ничего – так, знаете, этот анчихрист контрпар вовремя дал! Прямо до конского волоса – точно!
А Ванька, покойный – голову свою пустую под гильотину для резки металла сунул… а вот этот – что-то не потрафил…»
«Мой грех, что же… там золотник барахлит, а то бы я уж…»
«Ну, подняли они его – куда нести? В больницу – так фельдшер по ночному времени спит, и крючок закинул… они его домой принесли, мол, пусть Сунь ему башку -то пришьёт… для приличия… а утром, мол, по холодку, сдаваться пойдём… а пока – это дело обмыть решили…»
«Ес-сть такое дело… пом-м-мянуть… хар-р-роший мастер был!»
«Тьфу ты… пошли отсюда… массстеррра… левши недоделанные!»
… У двери фанзы Семёнов корчился в беззвучном хохоте: «Ниндзя, говорите? Террористы? Большая кровь? Ухм, ухм, ухм…»
Сконфуженный Шкуркин смущённо водил носком сапога по свежему снежку:«Да ладно Вам… пойдём уже в участок…»
В этот миг мимо товарищей бесшумно пронёсся азиат – бегущий по снегу босиком – оставляя в серебристом лунном сиянии глубокие следы… в неверном свете луны кровь на его круглой голове казалась аспидно – чёрной…
… Пробежав ещё с десяток шагов, китаец споткнулся и упал на колени… а потом медленно завалился ничком…
Левая рука, которой он на бегу придерживал лицо – бессильно опустилась – и половина лица, вместе с носом, щекой и ухом – медленно, как в кошмарном сне – отвалилась, повиснув на полоске кожи… вокруг головы упавшего стала быстро нарастать дымящаяся на морозце лужа…
«Как Вы думаете, друг мой – это тоже гильотина?»
«Скорее, похоже на ленточную пилу… Эй, Сунь, Сергей, кто там… скорее во двор, человек помирает!»
Из тёмного проулка выскочил другой азиат – голый по пояс, сжимающий в обеих руках эфес чёрного от крови, длинного, тонкого, чуть изогнутого меча…
Увидав двух гайдзинов, склонившихся над видимо, потерявшим сознание раненым, он зашипел, чуть присел, выставил перед собой лезвие – и как-то по крабьи, бочком, стал приближаться…
Глаза меченосного азиата горели, как у голодного кота, яростным светом… на скуластом лице с маленькой щёточкой усов застыла презрительная усмешка…
«Могу ли я сем -нибуть помось пелволаждённому?»
Маленький Сунь вырос, как из-под земли… в своей левой маленькой руке он сжимал за перпендикулярно приделанную рукоять длинную, потемневшую от времени, деревянную палку…
Острейшее – даже на вид – лезвие покачалось у самого носа абсолютно невозмутимого Суня… а потом взметнулось вверх, и с ужасающим свистом обрушилось на голову портного!
Не изменив предельно вежливого выражения лица, Сунь неуловимым движением выбросил левую руку вверх – причём длинная часть его палки – оказалась прикрывающей предплечье…
Лязгнув, стальное лезвие безвредно скользнуло по палке вниз – а Сунь, крутанув своё странное оружие, провернул его вокруг зажатой в кулаке рукоятке – так, что его худенькая рука удлинилась на полметра… и резко ткнул нападавшего в горло!
Потом снова крутанул палку в кулаке, сделал шаг на встречу врагу – и, поворачиваясь левым боком, всем телом, резко двинув вперёд согнутую, прижатую к своей впалой груди левую руку, нанёс захрипевшему противнику удар локтем по переносице… чвякнуло, будто коровье копыто ступило в прибрежный ил у водопоя…
Сунь снова крутанул палку в кулаке, и со стуком, похожий на тот, что производит кий, ударяющий бильярдный шар, врезал упавшему перед ним на колени, схватившемуся за мгновенно залившееся чёрным лицо злодею по бритому черепу…
Шкуркин, поражённо покачав головой, опустил к земле ствол выдернутого из -за пояса «Бульдога»…
«Это что же за оружие у тебя, Сунь Ятсен?»
«Не олусие, совсема не олусие… это плосито палка, для лусной мельнисы… желнов клути-велти… совсема-совсема не олусие…»
«Хорошенькая палка! Надо будет её у тебя конфиско… эй, эй, потише, аспиды! Увлеклись!»
Выскочившие из фанзы мастеровые старательно месили азиата подкованными на сорок четыре гвоздика, яловыми сапогами…
«Что же вы делаете, православные? За чем вы его так-то?» – проявил гуманизм Семёнов…
«Да как же его не метелить, вашбродь, когда он Ваньку Мокина заруб…»
«Чего-чего? Так это, оказывается, ОН? А ну, колитесь, маслопупы!»
«Ой-ой-ой… никак спалился…»
«Говорил же тебе, Серёга, что он на пол-аршина под тебя видит… наш грех, барин… соврамши…»
«Так зачем же ты, садовая голова, убийство на себя брал?»
«Дык… энто… Моисей то-итсь, Соломоныч… тебе, говорит, по-первой ничо не будет, окромя церковного покаяния… а начальству что – главно дело, штоб всё было шито да крыто!»
«Понятно, кому охота – чтоб по его околотку маньяк с саблей бегал… Моисей!»
«Тут я…»
«Головка от ху… морковки… И давно ты преступления скрываешь, голубь сизый?»
«Да какие это, вашбродь… ведь мне бы ничего за это не было…»
«Да, ничего, кроме церковного покаяния…»
«Ну, дык я и говорю…»
«И ещё от двух до четырёх лет – за совершение не запрещенного законом действия, от которого нельзя ожидать последствий, но которое является явно неосторожным, повлекшим смерть по неосторожности, статья 1465, в Уложении о наказаниях 1903 года…»
«Ча-а-аво?»
«Ничаво… тьфу, ты, прости, Господи… тюрьма бы тебе, следовала, братец…»
«Э-э-э, не-е-ет, шалишь! Мине в тюрьму нельзя… не согласный я!»
«Так кто Ваньку порешил?»
«Вот этот чёрт косорылый… прости, Сунька, не об тибе чичас речь… шли это мы из депо, с вечерней – а этот как выскочит, как выпрыгнет… саблюкой хрясть! Башка у Ваньки секим! Кровищща брызь! Да Вы, барин, по Леволинейной пройдите – там, напротив чайной „Общества Трезвости“, почитай пол стены забрызгано… а потом он и убежал, ходя, то исть… а Ванька стоит, руками перед собой шарит… потом пошёл-пошёл, спотыкнулся да и сел…»