Крот Курской дуги - Денис Громов

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить. За сутки потерь нет.

Бабичев поглядел на него.

— Я знаю, старшина.

— Я на всякий случай, — обронил Панкратов. — Вдруг вы не заметили.

Бабичев ничего не ответил.

Но я видел его лицо, и оно у него было такое, будто он сейчас заплачет.

А потом мы вышли на немецкое.

Это случилось семнадцатого, к востоку от одной деревни, названия которой я не назову, потому что от деревни осталось три сарая и щит с надписью готическими буквами.

Немецкая оборона тут стояла с зимы.

Полгода. Полгода работы неторопливых, обстоятельных, никем не подгоняемых людей.

Мы приехали в полдень, и Бабичев показал на скат.

— Проход. Двенадцать метров. К шестнадцати ноль-ноль.

— Ширина двенадцать? — переспросил я.

— Танки пойдут.

Я поглядел на скат.

Скат был длинный, метров четыреста, ровный, как стол, и просматривался с гребня насквозь.

— Товарищ лейтенант. Днём тут работать нельзя.

— Знаю.

— Нас положат на первой сотне.

— Знаю, Ковалёв.

Он повернулся ко мне, и я увидел, что он не спал столько же, сколько я.

— Артиллерия отработала гребень в одиннадцать, — произнес он. — По донесениям, огневые подавлены. Пойдёте под дымами.

— А ежели не подавлены?

— Тогда, — отозвался лейтенант. — Тогда сработает дым.

Дым сработал.

Наполовину.

Первые сто пятьдесят метров мы прошли в белой мутной каше, где не было видно вытянутой руки, и это оказалось хуже, чем под огнём: щуп щупом, а глаз в дыму не работает совсем, и приходилось идти вслепую в двойном смысле.

Потом ветер сдвинул завесу, и по нам ударил миномёт.

Мы залегли и лежали двадцать минут в неглубокой ложбинке.

Одного из новых убило. Прокудина зацепило в бок — не тяжело, вскользь, он потом сам себе замотал и не пошёл в тыл.

— Гаврилыч, в санбат.

— Не пойду.

— Иван Гаврилыч, это приказ.

— А я не пойду, — отрезал печник, затягивая на себе бинт зубами и одной рукой. — Товарищ командир отделения, вы меня извините, но я не пойду. У нас нынче четверо на полосу, а ежели я уйду — трое. А трое эту полосу до вечера не пройдут.

— Ты кровью изойдёшь.

— Не изойду, — он затянул узел. — Оно вскользь, я щупал. Мне бабка говорила: ежели рана поперёк, а не вглубь, то это не рана, а зарубка.

Он поглядел на меня.

— Товарищ командир отделения. Вы мне за это потом наряд дайте, ладно? Ежели живы будем.

А потом миномёт перестал, и мы стали работать дальше.

И я сразу же нашел.

Оно лежало на моей полосе — обыкновенная немецкая тарелка, противотанковая, вкопанная неглубоко, в старом слежавшемся зимнем ещё грунте.

Я обвёл её пальцами.

Потом обвёл ещё раз.

Потом лёг на бок и позвал:

— Ерофей Ильич.

Панкратов подполз.

— Что?

— Гляньте.

Он глянул и не сразу понял.

— Ну, тарелка.

— Ерофей Ильич. Как я её нашёл?

— Щупом.

— За сколько?

Он поглядел на меня.

— За сколько, Петя?

— За две минуты. Она лежит на глубине в две ладони, в мягком, точно посередине полосы. И её видно по просадке даже глазом, ежели поглядеть вдоль.

Панкратов молчал.

— За полгода, — продолжил я. — Грунт над ней просел и осел, а сверху пророс сурепкой. Сурепка растёт на рыхлом. Она тут одна на весь скат такая жёлтенькая.

Я показал.

Впереди, метрах в двадцати, на серо-зелёном скате виднелось ещё одно жёлтое пятнышко. За ним, левее, — ещё.

— Она поставлена так, чтоб её нашли, — произнес я.

Старшина очень медленно опустил голову на землю и уткнулся лбом в траву.

— Опять, — выговорил он.

— Опять.

— И где тогда настоящие?

— Не знаю. Но искать их будем не там, где сурепка.

* * *

Искали мы неправильно.

Полтора часа мы искали так, как искали бы всегда: щупом, по полосе, метр за метром, обходя жёлтые пятна сурепки и не находя ничего.

К половине третьего я снял четыре тарелки — все четыре с сурепкой, все четыре как на витрине.

И понял, что мы делаем ровно то, чего от нас ждут.

— Стоп, — велел я. — Все стоп. Отползаем назад, к ложбинке.

— Дык время! — не выдержал Гурьев.

— Иваныч, у нас полтора часа. За полтора часа мы этот скат не пройдём всё равно.

Мы отползли и залегли в ложбинке вчетвером.

— Слушать сюда, — начал я. — Мы ищем неправильно.

— А как правильно?

— Не знаю покамест. Знаю только, что все четыре, которые я снял, стояли на виду.

— Дык они ж под землёй были!

— Под землёй, — согласился я. — А над ними сурепка, а сурепку видать за сто шагов, и мы к ней ползём как на маяк.

Прокудин, лежавший рядом с забинтованным боком, приподнялся на локте.

— Товарищ командир отделения. А вы поглядите, куда мы не ползли.

Я повернулся к нему.

— Ты повтори.

— Дык чего повторять, — он поморщился. — Вы у меня в карьере пять дней спрашивали: где я решил, что не может? Вот и глядите, куда мы за полтора часа ни разу не сунулись.

Я приподнялся и посмотрел на скат.

И увидел.

Мы за полтора часа обошли все воронки.

Все до одной. Каждый раз, доходя до воронки, полоса аккуратно её огибала — потому что в воронке искать нечего, потому что там всё вывернуто, потому что там уже рвануло.

Четыре человека, полтора часа, восемь воронок — и ни один из нас ни разу не полез внутрь.

— Гаврилыч.

— Ну?

— Ты сейчас нас всех спас.

— Дык я ничего и не сделал, — растерялся печник.

А на самом деле, он сделал очень много…

* * *

Мы искали до половины четвёртого.

Мы нашли их в пятнадцать сорок, и когда я понял, где они лежат, я сел на скате, посреди белого дня, под возможным огнём, и минуты две ничего не делал.

Полез первым Гурьев.

Полез не потому, что я велел, я как раз собирался лезть сам, а потому, что он оказался ближе.

Он сполз в воронку по осыпающемуся краю, встал на четвереньки и начал щупать дно.

Мы лежали втроём наверху и глядели.

— Иваныч, — окликнул я. — Ты по кругу иди. От края к середине.

— Знаю, — донеслось снизу. — Не учи учёного.

Он работал минуты четыре.

Потом остановился.

— Ковалёв, тут земля другая.

— Чем другая?

— А вот чем, — он говорил ровно, слишком ровно, и я по этой ровности всё понял. — По краям осыпь свежая, рыхлая. А посередине слежавшаяся. Будто её сюда не взрывом набросало, а она тут лежала.

Я закрыл глаза.

— Иваныч, замри и не щупай больше.

— Дык я и не двигаюсь, я на коленках стою.

— И