Крот Курской дуги - Денис Громов

— Ковалёв Пётр Никифорович, — прочёл он. — Тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения. Село Каменка Елецкого района. Мать — Ковалёва Мария Тимофеевна, сорока двух лет, колхозница. Сестра — Анна, пятнадцати лет. Отец погиб в сентябре сорок первого под Ельней.

Он поднял глаза.

— Всё сходится.

Я молчал.

— Абсолютно всё, — продолжал Крутов. — Год, месяц, деревня, семья, призыв, номер команды, дата отправки в запасной полк. Ни одного расхождения.

— Значит, всё в порядке.

— Нет, — обронил он.

Он вытащил из конверта сложенный вчетверо листок.

— Тут вот ещё что было. Кроме справки. Военкомат по своей инициативе приложил характеристику из школы — так иногда делают, когда запрос идёт по линии проверки.

Он развернул листок.

— Читаю. «Ковалёв Пётр обучался в Каменской неполной средней школе, окончил четыре класса. К дальнейшему обучению не приступил по семейным обстоятельствам».

Пауза.

— Четыре, — обронил особист. — Не семь. Четыре класса.

Он перевернул листок.

— Дальше приписка от руки. Учительница. «Мальчик тихий, старательный, но к учению малоспособен. Особенно слаб по арифметике».

Он аккуратно сложил листок обратно.

И достал из планшета вторую бумагу.

Восьмую страницу моей докладной. Ту, где Мишкиным почерком стояли две таблицы и подчёркнутая двумя линиями строка: две тысячи четыреста и сто девяносто.

Крутов держал в одной руке школьную характеристику, в другой — эту страницу.

И смотрел на меня.

Мы стояли так, я думаю, секунд двадцать.

За полуторкой ругался Хлыстов на кого-то из новых. Где-то далеко, за лесом, работала артиллерия — уже наша, уже на запад.

— Я не буду вас спрашивать, — обронил Крутов.

— Почему?

— Потому что вы соврёте.

Он сказал это без осуждения, как констатируют погоду.

— Вы соврёте складно, я не поверю, и мы оба потратим время, которого у нас нет, потому что в шесть утра батальон уходит вперёд.

Он убрал обе бумаги в планшет.

— Я закрыл проверку, — прибавил он. — Сегодня утром. Написал: сведения подтверждены, расхождений не выявлено.

— Товарищ старший лейтенант…

— Я не договорил.

Он застегнул планшет.

— Я закрыл проверку. Но папку не выброшу.

Он поглядел на меня спокойно и очень внимательно.

— Ковалёв, я не знаю, кто вы. И, скажу честно, не уверен, что хочу знать. Я знаю другое: за два месяца вы вытащили с поля Кондратенко, нашли фугас под дорогой, по которой должен был пройти гаубичный полк, взяли за руку разведку на чужом проходе и написали бумагу, из-за которой я, старший лейтенант госбезопасности, полезу через голову комбата.

Он поправил ремень.

— Этого мне на сегодня достаточно.

— А потом?

— А потом война кончится, — обронил Крутов. — И тогда, ежели мы оба будем живы, я вас, может быть, и спрошу.

Он повернулся и хотел было уйти, но я его окликнул.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— Спасибо.

Крутов остановился.

— Не за что, — отозвался он. — И вот ещё.

Он полез в карман гимнастёрки и достал третий конверт — маленький, серый, самодельный, из тетрадного листа, сложенного треугольником.

— Это вам. Пришло вместе с ответом, отдельным пакетом.

Я взял.

— От сестры, — пояснил он. — Она в военкомат ходила, спрашивала про брата. Ей сказали, что был запрос, и она попросила приложить.

Он ушёл.

* * *

Письмо я прочёл в кузове, при свете лампы-гильзы, когда полуторка уже стояла загруженная и все спали.

Почерк был детский, круглый, с сильным нажимом. Строчки шли под уклон.

«Здравствуй дорогой брат Петя.

Пишет тебе твоя сестра Нюра. Мы получили от тебя одно письмо в мае и больше ничего.

Мама очень плачет и ходит на почту каждый день, и там уже смеются. Тётя Валя с почты говорит: Мария, ты хоть через день ходи. А мама говорит: я не могу через день.

Петя мы живы. Корову свели в январе но нам оставили тёлку. Мама работает в колхозе на прополке. Я хожу тоже, мне уже пятнадцать лет и я работаю как большая, мне трудодни пишут.

Петя ты помнишь Кольку Сычёва с нашей улицы. Он пришёл без руки. Мама говорит слава богу что пришёл. А тётя Настя его мать плачет и говорит зачем такой.

Петя я тебя очень прошу пиши хоть строчку. Хоть одну строчку. Нам не надо длинного. Напиши только что живой и мы будем знать.

Ещё пишу тебе тайно от мамы. Мама ночью встаёт и сидит у окна. Она думает что я сплю а я не сплю. Она сидит и ничего не делает просто сидит. Один раз я встала и спросила мама ты чего. А она сказала иди спи.

Петя пиши пожалуйста.

Твоя сестра Анна Ковалёва».

Я сидел в кузове, среди ящиков, с этим листком в руках.

За два с половиной месяца в этой жизни я успел привыкнуть ко многому.

К телу, которое было не моё. К фамилии, на которую отзывался. К девятнадцати годам, к обмоткам, к тому, что меня называют Петькой.

Я даже к фотографии в кармане привык — она была для меня просто картинкой, деталью обстановки, доказательством легенды.

А тут была живая девчонка пятнадцати лет, которая работала на прополке и не спала ночами, потому что мать сидела у окна.

И у этой девчонки был брат.

А брата не было.

Брат погиб — я не знаю когда. Возможно четырнадцатого июня утром, во время того обстрела, — и вместо него в его теле сидел тридцатичетырёхлетний мужик из другого времени, и этот мужик собирался сейчас взять чужую ручку и написать чужой матери, что он живой.

Я просидел час.

Потом достал бумагу.

«Здравствуйте мама и Нюра.

Живой. Здоров. Кормят хорошо.

Служу в сапёрных частях, дело моё спокойное, в атаки не ходим.

Нюра ты маму береги. Скажи ей чтобы у окна не сидела, я это дело не люблю.

Писать буду теперь чаще, раньше не мог.

Ваш Петя».

Про то, что я тут не в первый раз соврал и не в последний, я тогда не думал.

Я думал только о том, что женщина в селе Каменка перестанет сидеть у окна и не более.

* * *

Утром я показал письмо Прохорову.

Не Нюрино — своё.

— Миша, погляди. Складно?

Он прочёл и вернул.

— Складно, товарищ командир отделения. Только коротко очень.

— Коротко и надо.

— Дык они ж ждут, — он поправил очки. — Мне мамка пишет: сынок, ты пиши длиннее, я твоё письмо читаю три раза и всё одно быстро кончается.

Я поглядел на листок.

Потом взял ручку и приписал внизу ещё три строчки — про то, что у нас