"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

На пороге стояла Степанида — в платке, съехавшем на плечи, простоволосая, как тогда княгиня на дороге.

Ремизов остановился.

— Отпустило, — сказала Степанида. — Под утро отпустило. Он воды просит и ругается, что книжку его кто-то взял.

Она держалась за косяк и, кажется, впервые за трое суток позволила себе на что-то опереться.

— Книжку ему отдай, — сказала она. — И скажи, что я её не читала.

Годовых отчётов Гильдии в казённой палате лежало пятьдесят четыре штуки, по одному на год, и весили они вместе пуда полтора.

Столоначальник смотрел на Ремизова с уважением, смешанным с ужасом.

— Все?

— Все.

— Ваше высокородие, там в каждом по триста статей.

— Я знаю, — сказал Ремизов. — Мне нужна одна.

Он взял самый старый и стал читать с конца, потому что там, где перечисляют мелочи, всегда интереснее.

«По содержанию хранилищ — восемьсот двенадцать рублей».

«По жалованью служителям — четыре тысячи двести».

«По пенсионам отставным чародеям — тысяча сто сорок».

«По вспоможению призреваемым — двести шестнадцать».

Он остановился на последней строке и вернулся к ней.

— Что такое вспоможение призреваемым?

— Богадельни, — сказал столоначальник. — Гильдия содержит две: в Заречье и при Соборной. Там доживают старые чародеи, вдовы и всякие, кто по их части.

— Пофамильно есть?

— В отчёте нет. В отчёте сумма.

— А где пофамильно?

— В приложении к отчёту, — сказал столоначальник и полез в шкаф. — Оно у нас отдельно подшито, потому что по нему пенсион считают.

Приложения были тощие, по три-четыре листа, и в них шли столбцы: имя, с какого года призревается, сколько на него положено в год.

Ремизов начал с самого свежего, за прошлый год.

Двадцать один человек в Заречье, четырнадцать при Соборной.

Он читал имена подряд и на девятнадцатой строке остановился.

«Карлыч. С 1144 года. Двенадцать рублей».

Ни фамилии, ни имени, ни отчества.

Ремизов сидел, глядя на эту строку, и слышал, как за стеной кто-то щёлкает на счётах.

— Скажите, — проговорил он. — Отчего у всех имена как имена, а тут прозвище?

Столоначальник заглянул через плечо.

— А бывает, — сказал он равнодушно. — Кто без бумаг, того так и пишут. Подкидыши бывают, беспаспортные бывают. Пишут как звали.

— С сорок четвёртого года.

— Стало быть, сорок три года призревается. — Столоначальник поднял брови. — Долгонько. Это он смолоду туда попал, что ли?

Ремизов взял отчёт за год сорок четвёртый и нашёл ту же строку.

«Карлыч. Вновь принят. Двенадцать рублей».

Он проверил сорок третий.

Строки не было.

Сорок третий год. Одиннадцать лет после переноса.

Тот самый год, когда лекарь при Гильдии Тимофей Карлович перестал существовать и из городской управы забрали четыре короба.

Милава Ратмировна выслушала про строку «Карлыч. С 1144 года. Двенадцать рублей» и села.

Она села не как садятся, когда устали, а как садятся, когда пол поехал.

— Сорок три года, — сказала она. — В Заречье. В четырёх верстах от Соборной.

— Вы там бывали?

— Я там бываю дважды в год, — сказала Милава Ратмировна. — По службе. Я проверяю ведомости.

Она смотрела прямо перед собой.

— Я эту строку видела, — сказала она. — Девятнадцать раз. «Карлыч, двенадцать рублей». Я её девятнадцать раз пересчитала и ни разу не спросила, кто это.

— Отчего?

— Оттого, что она сходилась, — сказала Милава Ратмировна.

Она встала и подошла к окну.

— Андрей Ильич, я вам скажу то, чего не говорила и не собиралась. Когда вы в апреле нашли ту выписку про зароки, я вам сказала, что мне неприятно. Я тогда соврала. Мне было не неприятно. Мне было стыдно.

— Милава Ратмировна...

— Дайте договорю. — Она не оборачивалась. — Я девятнадцать лет служу в Гильдии и девятнадцать лет отлично делаю свою работу. Ведомости у меня сходятся до копейки. И вот приходит человек, который здесь девять месяцев, и находит в моих сошедшихся ведомостях сначала двадцать два слова, а теперь живого человека.

Она обернулась.

— Я поеду с вами?

— Нет, — сказал Ремизов.

— Почему?

— Потому что вы служите в Гильдии, — сказал он. — И если он скажет мне что-нибудь лишнее, вам придётся выбирать, докладывать или нет. Я не хочу ставить вас перед этим.

Милава Ратмировна долго молчала.

— Спасибо, — сказала она наконец. — И, Андрей Ильич. Когда вернётесь — не рассказывайте мне ничего. Ни слова. Так будет вернее для нас обоих.

Гильдейская богадельня в Заречье стояла за рощей, в стороне от дороги: длинный одноэтажный дом, крашенный охрой, с крыльцом в четыре ступени и огородом позади.

Смотрительница, полная женщина лет пятидесяти, встретила его в сенях и не удивилась.

— К Карлычу? Он в саду.

— Вы знали, что я приеду?

— Я не знала, — сказала смотрительница. — Он знал. Он с апреля говорит, что придут.

Ремизов остановился.

— С апреля?

— С апреля. — Она пожала плечами. — Он у нас чудной. Тридцать один год тут при мне, и всё чудной.

— Он в разуме?

— В полном, — сказала смотрительница. — Только молчит много. Он, ваше высокородие, разговаривает вроде и охотно, а как дойдёт до себя — так замолкает. Мы уж привыкли, не спрашиваем.

Она проводила его через дом.

— Он у нас хороший, — сказала она уже у двери в сад. — Он тут за всеми ходит. У нас лекарь раз в месяц, а Карлыч каждый день. Он и лечит, и уговаривает, и глаза закрывает, когда надо. Двое из наших с ним двадцать лет спорят про воду.

— Про какую воду?

— Он велит кипятить, — сказала смотрительница. — Всегда. Тридцать один год. У нас и кипятят, куда денешься.

Она помолчала.

— У нас, между прочим, за всё лето ни один не слёг, — прибавила она. — А в Заречье страсть что творится.

Он сидел на скамейке у стены, в тени, с раскрытой книгой на коленях, и не читал.

Ему было за восемьдесят. Он был очень худой, очень чистый и очень прямой, и у него были руки, которые Ремизов узнал сразу, потому что видел такие у Штофа: сухие, спокойные, привыкшие держать чужое запястье.

На левом запястье, чуть выше кости, шёл тонкий белый