"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— И всё?

— И всё, — сказала она. — Люди думают, что там сила. Оттого и не трогают. — Она помолчала. — Гильдия этого не опровергает. Мы с вами об этом уже говорили, когда речь шла о зароках.

Ремизов встал и прошёлся.

— Значит, есть реестр печатей.

— Есть.

— И в нём записано, какие колодцы запечатаны и где.

— Есть, — повторила Милава Ратмировна. — Я его вчера затребовала, потому что знала, что вы спросите.

— И?

Она посмотрела на него.

— Реестр печатей за тот год изъят, — сказала она. — Пятьдесят четыре года назад, вместе с четырьмя коробами из вашей управы. Тем же ордером.

Степанида к тому времени перестала пускать его в дом в верхнем платье.

Она встречала у порога с ведром, заставляла мыть руки до локтя, отбирала пальто и вешала в сенях, и сама после этого мыла руки тоже.

— Кто тебя научил? — спросил Ремизов.

— Штоф твой, — сказала кухарка. — Он у нас на Ситной третью неделю ходит и всем одно говорит: мойте руки и кипятите. Над ним смеются.

— А ты?

— А я не смеюсь. — Степанида поставила ведро. — У Марьи девчонка выкарабкалась.

Ремизов остановился.

— Выкарабкалась?

— На третий день отпустило. Худая как щепка, но пьёт. — Кухарка вытерла руки. — Марья её поила с ложки двое суток, не спамши. Штоф велел — вода кипячёная, соль и сахар, по ложке кажные четверть часа. Марья и поила.

Она посмотрела на него.

— Ты бы к ней зашёл. Она про тебя спрашивала.

— Зачем?

— Незачем, — сказала Степанида. — Люди спрашивают не зачем, а просто.

Ночью в управе сидели втроём и молчали дольше обыкновенного.

— Разберём, — сказал наконец Кулага. — По порядку. В нижней стороне сотни засыпанных колодцев. Часть запечатана пятьдесят четыре года назад, потому что заражена. Какие именно — записано в реестре, которого нет.

— И в смете, — сказал Ремизов.

— И в смете, которая, может быть, лежит у нас под ногами в подвале, а может, сгорела.

— Может.

— Дальше. — Подьячий загнул палец. — Опалев копает в трёх местах и в двух наткнулся. На одной плите знак забит известью, на другой — сбит зубилом. Сбил, надо думать, Свищёв или его люди, одиннадцать дней назад.

— Или раньше.

— Или раньше, — согласился Кулага. — А через два дня после того, как на Ситной открыли второй колодец, Свищёв пришёл к водовозу и велел оттуда не брать. А ещё через два часа лежал в котловане.

Гринька, писавший всё это, поднял голову.

— Так, значит, он и сбил, и он же испугался?

— Похоже, — сказал Ремизов.

— А чего испугался?

— Того, что понял, — сказал Ремизов. — Он одиннадцать дней назад стесал печать, чтобы хозяин не увидел и не остановил работу. А потом на Ситной открылся второй колодец, люди стали болеть, и он сложил.

Он посмотрел на две плиты, лежавшие теперь у стены управы.

— Гринька. Что здесь не сходится?

Писец наморщился.

— Ну... если он сбил печать, чтоб хозяин не увидел, — значит, он знал, что она значит. А если знал — зачем сбивал?

— Вот, — сказал Ремизов. — Держи это в голове. Человек не сбивает надпись «не отверзать», если ему просто лень возить воду. Он сбивает её, если ему за это заплатили.

— Двадцать пять рублей, — сказал Кулага.

— Двадцать пять рублей.

— Опалев?

— Опалев уверяет, что вынул плиту уже стёсанной, — сказал Ремизов. — И, между прочим, он единственный, кому это невыгодно: он сам оттуда пил, и у него в артели шестеро слегли.

— Тогда кто?

Ремизов подошёл к стене, где стояли обе плиты, и постоял перед ними.

— Тихомир Спиридонович. Давайте считать не людей, а деньги. Опалев на колодце сберегает четыре рубля в день. Свищёву заплатили двадцать пять. За двадцать пять рублей можно купить шесть дней экономии. Стоило ли?

— Не стоило.

— Значит, платил не тот, кто экономит на возке.

— А кто же?

— Тот, — сказал Ремизов, — кому нужно, чтобы колодец был открыт.

В управе стало тихо.

Гринька медленно положил перо.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Это ж выходит нарочно.

— Пока это выходит вопрос, — сказал Ремизов. — Не разгоняйся. У нас есть один сбитый камень, двадцать пять рублей и покойник. Из этого складывается и умысел, и глупость, и десяток других вещей.

Он взял лампу.

— И потому мы завтра пойдём не искать злодея. Мы пойдём в подвал искать смету.

Смету нашли на девятый день, в связке номер сорок один, и она была сожжена.

Не вся. Верхняя треть листов уцелела, нижние две трети ушли в чёрный слипшийся край, и разделить их было нельзя: они спеклись в одно.

Ремизов держал её на вытянутых руках и боялся дышать.

«Смета на работы по прекращению повального заболевания в нижней части города Стрежень», — читалось на первом листе. И ниже: «Составил при Гильдии чародейных наук лекарь Т. Карлович. Утверждаю: городской голова...» — и подпись, размытая водой.

Он перелистал.

Второй лист: расчёт подённой платы землекопам. Читается.

Третий: покупка извести, песку и бута. Читается.

Четвёртый: «Ведомость колодцев, подлежащих засыпке и запечатанию». Заглавие читается.

Дальше — чёрное.

Кулага молча взял лист из его рук, поднёс к свету, повернул так и эдак и положил на стол.

— Тридцать один год служу, — сказал он. — Первый раз в жизни хочу, чтоб я был мастером по бумаге, а не подьячим.

— Штоф говорил, есть какой-то способ. Разделять спёкшееся паром.

— Есть, — сказал Кулага. — В Гильдии есть человек. Дважды в год он этим занимается, по казённым делам.

— Значит, просить Гильдию.

— Значит, просить Гильдию, — согласился подьячий. — Ту самую, у которой пятьдесят четыре года назад изъяли реестр печатей и четыре короба из этой управы.

Третье пятно появилось на плане Штофа в понедельник.

Оно стояло у Пятницкого рынка, и это было хуже всего, потому что рынок был не двор и не улица, а место, куда сходится весь нижний город.

— Восемьдесят четыре, — сказал Штоф.