StEll Ir - История Любви. Предварительно-опережающие исследования
– Чудная ты, право же, матушка, сегодня какая-то… – разобиделась, буркнула Манька, да до матери и подалась.
– Ты сама чудо-чудное… – ловко на свой взгляд парировал. – Всё терплю от тебя второй год. Шла бы замуж уже. Дело доброе: и мне – лишний зять, и тебе – негде взять! Мёд в пристанке стоит, у Кузьмы. Да погодь!
Ухватила за пястьюшко дочь.
– Я ж подарок тебе отхватила в районе! Хотела до вечера, да случай мерять как раз! Задирай свой подол, да скидай шаровары свои трижды ношенные!
– Мамка, ты что! – покраснела, как мак, и совсем уже руку отдёрнула, как не от матери вовсе.
На что Глафира Петровна приподнялась с лавочки голым телом, потянулась к клеёнчатой сумочке и извлекла из кошёлки своей белоснежные трусики в крапинку летних цветов. У Манятки и голос пропал: весь колхоз от такой красоты бы с ума сошёл! Лишь стояла и пялилась на разворачиваемое перед ней волшебство.
– Мама… мне?... – поочнулась, обмолвилась через высох язык.
– А кому? – уже юбку ей поддевал, любуяся на обнажаемую девичью стать, да водя руками по талии в поисках резинки поистёршихся панталон. – Будет уж по за мамкой носить, а то как жениху мы представимся?
Великий простор поушитых и позалатаных репетуз вниз скатился, потешил его: они тоже на девке налитой смотрелись лихвой! Ну да уж время было любоваться не тем, что на ней, а тем, что у ней.
– Одевайся сама! Что как маленькая! – бросил юбки подол, стал готов наслаждаться видением.
– Ма… спасибо… – как вмиг завертелося в попе юлой.
Пятки босые вмельк, вверх подол подала, побежали трусы по стройным у девки ногам. Пух лебяжий мелькнул между ног тёмнокрылием, да укрылся под белую ткань. Перед зеркалом Манька стоит, крутит задницей, на обхвативший мягко подарок любуется. И ему хорошо: видно пятки смуглые пыльные, крошки-ямочки у колен, жопа стянутая, да Манькины как волоса из трусов выбиваются в две стороны по бокам от резинок прижавшихся.
– Раздевайся, Манятка, совсем! Я тебе и на сиськи взяла что носить! – из той сумочки же лифчик-невидаль мать извлекла. – Чистый ситц, посмотри!
– Ма!.. – с ходу охнула и целоваться полезла Манятка.
Ему красота – подставляет свои разрумянившиеся на полке́ щёки пухлые. Манька платье подолом на голову и ловко крутнулась из него – сиськи весело лишь запрыгали. Знатна Манька доярка уже – сиськи стойкие. Хорош тугой девкин сосок – видно сразу, налит, да нетерпеливо востёр. Помалиновей, чем у матушки… А у скромного ямкой пупка чудо-родинка малая светит точечкой. Волоса из-под мых кучерявые вьются так, что не скрыть даже локти сжав. Дочка-лакомка! А Манятка во всю свою стать перед зеркалом прогибается, лишь прижала бел-лиф до сосков, не успевши надеть, а налюбоваться не может уже… Стыд пробрал от красы от такой его. Он признаться решил. Свесила голову Глафира Петровна и молвит:
– Доченька… Сознаюсь…
– Что, ма? – почти никакого внимания нельзя оторвать уж от зеркала…
– Я не я… Мамка спит мирно, лишь проснётся, тогда будет мамкою… А я банник – простой куролес…
И глаза на дочь подняла. Та несколько долгих мгновений отводила взгляд от приворожившего зеркала, да несколько долгих мгновений смотрела перед собой в лицо матери, соображая лишь чуть… Да бел-лиф скользнул вниз навдруг выроненный, да наполнились криком глаза, да скорее ладоши на груди обе ложить и на трусы, будто можно в две какие руки всю такую красу поупрятать… Ему только утеха!
– Чего? Не боись! Манька! Манечка! Манятка, я тебя вот такою вот знал! Ты куда всё в ладохи попрятала? – самым ласковым матушкиным голосом увещевать дуру-девку, отваживать крих, да сполох её. – Покажись…
– Как же так… – поостылось Манятке от голоса от родного и тёплого до полной растерянности. – Не мамка ты?
– Мамка-мамка! – весельем пробрал бригадирки-колхозницы голосок. – Мы с ней, знаешь, тут как накуролесили! И пустила мамка меня до себя на три мига пожить! Покажись, я люблю ведь такую красу, а ты – прятаться… Ну? Чего? Ведь никто не увидит совсем, а тебе жалко ли? Посмотрю, полюблю и пора лететь уж… А тебе ночи сладкие на прощанье оставлю всё грезиться! Станет вкусно тогда к жениху по ночам лезть ладонью в прореху-карман*… Покажись!
Голос тих, завораживающ, стали у Манятки и руки слабеть. Руки слабеть, а соски против воли её насторожились ласков словам чудо-банника хальничающего.
– Вот и умница!.. Подойди… дай, сниму трусы вовсе тебе! Чай такую красу не в трусах держать, если вдруг пред тобой понимание! – девку взял за резинку и снял трусы до колен, а уж дальше она сама с них повыбрыкалась.
Стоит голая, щёки розовы, а руки всё ж тянутся ко скоромным местам – прикрывать.
– Не берись за пизду… Что ты – маленькая? Всё равно не укроешь в ладонь всю твою волосню, вон как вымахала уж ты у меня! Почитай краса, как у матери почти, только разве в размер не вошла ещё…
– Ну ты, мама!.. – забылась Манятка вновь, да тут же опомнилась: – Фу ты, стыдный какой! Говорить не умеешь и смотришь всё… А я комсомолка давно и не верю я в куролесов по баням похабящим! Кыш из мамки давай!..
– А ты жопой ко мне развернись, да один лишь разок дай лизнуть сладкий мёд из бортины твоей неповыжатой, я и уйду!
– Ох… противно придумал ты как! – задохнулась девичия честь. – Как же мне быть такой? Да и мамкиным милым лицом станешь в сыку зассатую тыкаться? Как любить мне тебя после этого!
– Люби ласково… – дал совет вовсе стихшим матушки голосом. – Не противься… чего? Я ж любила тебя и люблю… всегда так, что коленки вон, вишь, уж дрожат… Обернись…
Засмущалась вконец комсомолка колхозная, обернулась всей попой к нему, бежит по заднице белой среди жаркого лета мороз-гусёк от стыда и волнения, да решилась уж…
– А загнись посильней! В руки булки, и сраку тяни, чтоб была хороша предо мной!
Чуть не пукнулось Манюшке-девице с таких злых его слов. Но утерпела и попу белую вдрызг развела: потянула за щёки, за белые так, от люта смущения, что раздвинулось и обручально кольцо в волосах, не то пика-ладушка. Он любуется-посмотреть – красота! Манька усердится*, по за пальцами кожей виден тянется белый след, по ложбине тропинка кудрях поумятая стелется, а внизу раззевает собой в удивлении розовый рот писка с жару-ходьбы в пот упревшая. Блестит губами цветок, да преграду свою, целик-лепесток, почём зря на весь белый свет гордо показывает. Он приблизил лицо к девке матушки; терпкий внял, да смешной аромат её – нету лакомей цвета дышать! Уж тогда и лизнул…
У Манятки и сталось затмение с головой от к ней счастья во всю её нутрь сразу хлынувшего. Будто враз и проссаться схотелось от щёкота, и поднять жопу выше-ловчей, и уж так завело-затревожилось! Манька вспискнула и задышала быстрей, затрусив все коленки от нечаянной радости. А он уж хозяйничал в пределах плевы: гордо бил языком мягким материным по клитору дочь – растил ягоду; забирался ей внутрь, слюни слизывал девичьи – тревожил преддверие; тыкал в задницу носом курносым своим, словно дятел, и вертел им – вницал в мураву… У Манятки забилось сильней сердце вдруг в животе; стало ясно и резво, как игорь-днём; ляжки кинуло в трус, запотели бока и тут… выгнуло! Приключение к приключению: завылось тихохонько Манюшке от любви, ум на небо ушёл, солнце всю охватило, прижало и хлынул медовый спуск… Потекло по маманькиным по алым устам, в рот попало, да что не вместилось уж – так на пол, светлый дождь!